Как и в первый раз, долина приводила в восторг своим приветливым видом. Здесь не было таких холодных ветров, как в горах и грело нежаркое солнце. Терпко пахло травами и в воздухе носились неугомонные птицы, оглашая окрестности громким пением. Не зная, что ждет его в дороге дальше и, не ведая, сможет ли он еще раз насладиться всем этим, Мартин невольно сбавил шаг. Дважды он останавливался чтобы перекусить, наполнить флягу хрустально прозрачной водой из придорожных родников и напоить цирина. Номен всегда пил подолгу, отфыркиваясь и стряхивая с морды капли, а Мартин в это время ложился на траву и разглядывал редкие желтоватые облака, которые (о чем он, городской житель, знать не мог) предвещали скорый дождь.

Солнце медленно клонилось к закату. Свет его стал красноватым, тусклым и очень тревожным. Травы в этом свете казалось, тоже потемнели, и редкие деревья тревожно зашумели листвой и заскрипели ветвями под внезапно поднявшимся ветром. С затаенным страхом Мартин вглядывался в далекий горизонт, пытаясь увидеть конец долины циринов и начало чего-то неизведанного. Но до самой ночи, когда над землей сгустился непроглядный мрак, он не смог различить ничего необычного. Разве что смолкло пение птиц и казалось, вся жизнь вокруг замерла в этом молчании.

Вспомнив о наставлении Аластора, он спешился, расстелил шерстяное одеяло, которое Аллайя дала ему в дорогу и которое, как он надеялся, было соткало ее хрупкими заботливыми руками, и лег на траву. Спать ему не хотелось, и когда он закрывал глаза, то казалось внутренний мрак, чернее, чем мрак ночи сгущался над ним. Он не шевелился, замер, слушая звук собственного дыхания и биения своего сердца. Он думал, будет ли его сердце биться там, в мире мертвых? Будет ли он дышать? Сможет ли он вернуться оттуда живым?

Обмахивая себя длинным хвостом, рядом невозмутимо хрустел травой Номен. И, наверное, именно этот уже привычный хруст, напоминающий о поселке, позволил Мартину немного успокоиться и задремать. Именно задремать, а не заснуть, ибо сквозь сон он слышал все, что происходило вокруг. И сны, привидевшиеся ему, странно перемежались с явью.

Наутро Мартин почувствовал себя разбитым. Он потер сухие глаза, без аппетита пожевал хлеба с сыром, которые Аллайя дала ему в дорогу. Когда он наклонился, чтобы закрыть рюкзак, что-то блестящее закачалось у него перед глазами. Мартин выпрямился и поднес вещицу к лицу, чтобы рассмотреть ее получше.

Это оказался амулет, подарок Аллайи. Странно, как только Мартин надел его там, в поселке, он словно сроднился с его телом и не напоминал о себе. Только теперь юноша вспомнил о нем и поднес к лицу, чтобы рассмотреть поближе.

Из блестящей серебристой стали была искусно выкована фигурка коня, вставшего на дыбы. Грива его и хвост развевались на ветру. Удивительными оказались глаза: острый взгляд их смотрел строго, словно в душу владельца. Мартину показалось, что так смотрел на него Номин во время их певрйо встречи. Слегка смутившись, Мартин до боли сжал оберег в кулаке, а потом бережно спрятал его под рубаху. Он, нагретый теплом его руки, лег на кожу спокойно, словно всегда был там. И Мартину показалось, что дышать стало чуть легче, хоть воздух и стал странным, он сушил горло даже больше, чем жаркий песок Города и скрипел на зубах.

Свернув мокрое от росы одеяло, Мартин повязал его поверх рюкзака и сел на спину цирина. Тот, не дожидаясь приказа, повез хозяина вперед, к серому небу — предвестнику скорого рассвета.

Дальнейшую дорогу Мартин помнил смутно. Он ехал и ехал, возможно — целую вечность, а горизонт оставался все таким же мутным и неясным, и вокруг не было ничего настоящего, только тени, отголоски. Тени травы, тени далеких деревьев. Даже земля не казалась надежной, и Мартин опасался, что он сам стал призраком, туманом, и вот-вот провалится сквозь нее вместе с цирином.

И когда чувство нереальности стало настолько острым, что болезненно заныли виски, Мартин понял, что долина кончилась. Вместо нее, насколько хватало взгляда, расстилалась величественная и гибельная пустыня. Странный, тусклый свет падал на песок. Юноша поднял голову. В небе, мутном, как и все остальное, стояли в зените луна и солнце, и черная луна перекрывала белоснежное солнце, а все остальное было лишь оттенками этих цветов.

Мартин зажмурился и сильно сжал в ладони оберег. Он почувствовал боль, но боль эта была вялой и ленивой, и вовсе не беспокоила его. И даже когда он стиснул фигурку как только смог, боль не стала сильнее. Она все так же легко билась в кулаке. Зато появилось чувство, что еще чуть-чуть, и амулет пройдет сквозь пальцы. В испуге, Мартин выпустил его и огляделся по сторонам, словно надеясь увидеть позади зеленую долину. Но и за его спиной был только песок.

Сомнений не оставалось. Мартин оказался возле мира мертвых. И, возможно, заблудился, ведь найти теперь восток по солнцу было невозможно. Впрочем, можно ли утверждать, что в этом странном месте вообще есть стороны света? Мартин не знал этого, а потому полностью положился на своего верного цирина. Номен, кстати, чувствовал себя в этом безрадостном месте так же прекрасно, как и всегда, и бодро шуршал копытами по песку, идя все время прямо, словно внутри его существовала стрелка невидимого компаса. Мартину же не оставалось ничего другого, кроме как осматриваться и прислушиваться.

И первое, что он заметил спустя вечность пути в этом бескрайнем море песка — это звуки. Звуки, которые он надеялся не услышать до самого конца своего путешествия, а еще лучше — до конца своей жизни. Правда, когда Зверь рассказал ему о некоторых особенностях мира мертвых, надежда эта пошатнулась, а теперь окончательно обратилась в прах.

Хрипы и свист окружили Мартина со всех сторон, и хотя он еще не видел Тварей, он чувствовал, что они где-то здесь, рядом, идут следом. Жестокие призрачные хищники, готовые в любой момент разорвать его на части. Может они чувствуют его страх? Может они упиваются им, перед тем, как убить?..

Ужас обуял Мартина. Ужас далеко не воина, уже сражавшегося с Тварями и побеждавшего их. Даже не ужас городского жителя, воспитанного на байках о беспощадных убийцах, страшащегося ступить за порог дома в вечерних сумерках, нет. Это был ужас глубокий, первобытный, и Мартин чувствовал, что не бояться Тварей здесь не может никто, и даже Зверь испугался бы их. Потому что Твари правили в этих краях. Эти земли принадлежали им по закону более древнему, чем законы людей и, возможно, законы волков. И любой, ступивший сюда, был гостем. Гостем очень кровожадных хозяев.

Мартин вытащил меч из ножен и сжал его в кулаке. Клинок его, как и прежде, светился своим загадочным, голубовато-серебристым светом, который ничуть не померк. Это немного успокоило Мартина.

— Дальше я должен идти один, — сказал он и удивился тому, как слабо и тускло звучит.

Цирин под Мартином всхрапнул и бодро тряхнул гривой. Мартин спешился, потрепал цирина по шее, пропустил в пальцах его жесткую гриву. Цирин был таким теплым, таким домашним в этом царстве теней, но Мартин не мог позволить себе погубить его из-за собственной слабости. Хлопнув Номена по боку, он повернул меч острием вниз и опустив голову зашагал вперед.

Рядом с ним шагали тени. Серые, как песок, они были почти незаметны на его фоне, но Мартин видел их сейчас отчетливо. Сотни, тысячи теней целеустремленно, плечом к плечу шли прямо на вой, хрипы и свист. Юношу они, казалось, не замечали и смотрели в одну точку. Мартин скосил взгляд в другую сторону. И там шли безмолвные тени. Тогда Мартин проследил за ними и заметил темную точку, ясно выделяющуюся среди общей призрачности. Как завороженный он смотрел на нее теперь, позабыв и о тенях и об ужасе, который внушали ему Твари. В голове всплывали смутные воспоминания. Кто-то далекий говорил ему о горе без вершины, и о горгульях. Но он не помнил, кто и почему говорил ему об этом. Ничего не было, его жизнь началась в этом тумане, среди этих теней… Он часть их.

Мартину захотелось протянуть к теням руки, но что-то неприятно обожгло шею и он лишь крепче стиснул ладони на рукояти меча и снова опустил взгляд. Мысли его стали чуть яснее. Ровно настолько, чтобы помнить, где он и что он должен делать.