— У меня так много вопросов, даже не знаю, с какого начать…
Зверь сидел справа от Мартина и тот заметил обрубок уха, прячущийся в длинной шерсти.
— Начни сначала, — посоветовал волк. Юноша протянул руку к его голове.
— Скажи, это сделал я?
— Нет, — Зверь ответил сразу. — Это сделал не ты. Это сделали Топи.
К своему стыду Мартин почувствовал облегчение, и чтобы скорее избавиться от этого чувства поспешил сменить тему:
— Зверь. Если к Древу можно пройти только через лабиринт, то как маленькие создания привели девушку для жертвоприношения?
— Раньше там можно было ходить без опаски, — ответил Зверь. — Проклятыми те места стали как раз после того, как пролилась кровь человеческой дочери. Дело в том, что убитые Твари, как и всякая Тьма не исчезают из мира бесследно. Всякая Тьма, запомни это, Мартин, будучи повержена в одном месте начинает искать другие, более слабые цели. Убитые Твари обосновались на пустоши, над входом в лабиринт. Там им есть чем поживиться — некоторые души мертвых настолько трусливы, что медлят пройти через Врата. Твари ловят и пожирают их. Либо же… Дожидаются таких как я, кто погиб от чистой Тьмы. Сейчас, после того, как Топи высосали жизнь из стольких деревьев у них там должно быть настоящий пир.
Последние слова Зверь произнес с такой ненавистью, что Мартин вздрогнул.
— Значит, мои догадки верны, — вполголоса пробормотал Мартин, теребя в руке подобранный камушек. — Значит, меня отправляют в мир Мертвых.
— Хм… Здесь очень спорно. Наша память непогрешима, но даже я затрудняюсь вспомнить все, что писалось в легендах об этом лабиринте. Слишком много входов, слишком много выходов. Но ты не забывай одну вещь, Мартин. Три жизни вошли в него, и все они стали чем-то большим. Кроме того, изначально лабиринт задумывался как начало жизни и света, а не их конец.
— Ладно… — неуверенно согласился Мартин. — А скажи, Зверь… То, что в Городе нет дождей — это тоже связано с жертвоприношением? Если у воды женский дух, она могла мстить за убитую девушку?
— А у вас нет дождей? — удивленно переспросил Зверь. Потом глубоко задумался. — Скорее всего, да.
— Тогда почему в Городе? Ведь жертву принесли звери, а не люди. Почему в Лесу дожди идут?
— Потому что духи, да и все Великие слишком хорошо умеют отличать причину от следствия, Мартин. Все-таки люди заставили Маленьких Созданий пойти на такой отчаянный и страшный шаг.
Мартин замолчал, обдумывая то, что уже было сказано и, гадая, может ли он задать еще один вопрос, чтобы не оскорбить Зверя. Наконец, с глубоким вздохом он решился:
— Зверь… Когда ты принес меня сюда, я не помнил почти ничего из того, что произошло в Топях. Но потом во снах… Топи ведь показывают самое страшное в жизни каждого? Я видел, что не мог защитить мать от Тварей… А ты?
Губа Зверя дернулась, словно он хотел оскалиться, но передумал.
— Я видел своего учителя, — произнес он после молчания, такого долгого, что Мартин уже всерьез подумывал извиниться перед Зверем и больше никогда не задавать ему таких вопросов. — Моего отца убили сразу. Мать — чуть позже. Меня оставили в живых.
Лес грозился вырезать всю мою стаю, если они не согласятся изгнать меня. Я видел их. Мне было лет пятьдесят, а это — очень мало для волка нашего племени. Но я видел их оскаленные морды и понимал — каждый готов сражаться за меня до последнего. И я видел могущество Леса.
Мне не нужна была мертвая стая. Я ушел сам. С этим решением я повзрослел лет на двести.
И еще один волк ушел со мной из стаи. Это был Советник моего отца, после его смерти он стал нашим Правителем. Он отрекся от престола, чтобы разделить участь изгнанника с сыном его лучшего друга.
Он прятал меня, он меня учил и кормил. Вместе мы узнали, что деревья не могут ходить по камню и отыскали те места, где можно было переждать ночь без опаски. Благодаря его стараниям я выжил.
Разумеется, Лес не мог этого простить. Он хотел сделать меня озлобленным полубезумным одиночкой, на которого смотрели бы с испугом. Который нигде не находил бы приюта из-за несчастий, которые он бы приносил с собой. Который стал бы символом слабости своего народа. А Варн все перечеркнул. Он воспитывал меня настоящим вожаком, тем, кто поведет стаю в решительный бой, когда наступит время.
Я становился старше и сильнее, он же старел и слабел. Мы, как и прежде охотились вместе, но все чаще он помогал мне только советом, нападал же и убивал добычу я. Один раз он вывихнул лапу, споткнувшись об корень, и уже не мог ходить так быстро, как раньше. А я был глуп. Очень часто я гнался до последнего там, где нужно было отступить.
Так произошло и в ту зимнюю ночь. В последние дни у нас было мало добычи, и когда мне, наконец, удалось выследить лося, я был намерен идти за ним до конца. Варн шел со мной. Несколько раз он предлагал вернуться к нашему укрытию, но мне было стыдно оставлять его голодным — он ведь никогда так не делал.
Темнота застала нас врасплох. Сначала я думал, что слышу только свист ветра, но потом я понял — это скрипят пробуждающиеся деревья. Воздух наполнился звуком их темного наречия, языка, на котором, с приходом Леса к власти, должны были разговаривать все.
Мы побежали. До ближайшего каменного островка было далеко, а Варна сильно подводила вывихнутая нога. Тем временем сумерки сгущались. Это было новолуние, и из-за тяжелых снежных туч ни одна звезда не сияла на небосклоне.
Я тащил Варна на своей спине, и когда понял, что мне внезапно стало слишком легко, почувствовал самый большой ужас в своей жизни. Я рванулся к деревьям, которые держали его и глумились над ним. Он их не слышал. Он кричал мне, что нужно бежать, бежать ради моего будущего и будущего моей стаи. Он кричал, что будет рад умереть, если это даст хоть крошечный шанс на свободу, хоть когда-нибудь…
И я побежал. Я ведь больше ничего не мог сделать. Мне казалось, что не мог. Сейчас все выглядит иначе. Вдруг все-таки я сумел бы спасти его? Была ли хоть какая-то возможность моему учителю остаться в живых? Сердцем я понимаю, что нет, но разум ищет… Ищет и не дает покоя.
Деревья разнесли весть о моем поступке по всему Лесу, чтобы каждый мог ужаснуться моему предательству, тому, как легко я оставил друга в объятиях мучительной смерти. Лес добился многого. Меня стали ненавидеть все, а самое главное — я возненавидел сам себя. В Лесу осталось лишь одно слово на волчьем языке, которое можно было произносить вслух без опаски. Хамфрод. Предатель. Лес опозорил меня моим же языком перед моей же стаей и всеми своими жителями.
Пытаясь загладить свою вину, я стал искать тех, кто более других пострадал от деяний Леса. Семьи убитых, замученных им за какие-то бунты — я находил их и приводил сюда, в горы, где они могли быть в безопасности. Самым сложным было убедить их в том, что я желаю им спасения, и вовсе не намерен никого предавать. Кстати, та девушка, которая была на Совете…
— Аллайя? — спросил Мартин. Глаза его расширились от удивления. — Ты и ее привел?
— Принес, — уточнил Зверь. — Она тогда и ходить не могла. Какая-то женщина подошла к опушке и забросила ее в Лес. Надеюсь, она не была ее матерью. Среди зверей я никогда не видел такого злодеяния, но думаю, что смерть стала бы ее наказанием, подчиняйся она нашим законам.
Мартин подумал, что вряд ли женщина хотела закинуть малышку именно в Лес — люди Города забывали о его существовании, едва потеряв из виду. Поэтому Судьба и говорила ему смотреть все время прямо. Скорее всего, она просто хотела вынести ребенка как можно дальше за Город, чтобы избавится от него. Впрочем, ее вины это никак не умаляло.
— Но, отвечая на твой вопрос, человек… Там, в Топях, я снова видел, как умирает Варн, — закончил Зверь.
Мартин молча кивнул. Некоторое время они смотрели на темную гладь пруда. Потом Зверь сказал:
— Уже поздно. Иди.
Мартин бросил камушек в воду и, поднявшись, оглянулся на Зверя.
— А ты?
— Я приду, — волк сощурил янтарные глаза. — Обязательно приду чуть позже.
