Все мысли Мартина немедленно свелись к одной — как бы ни упасть. Побелевшими от напряжения пальцами он вцепился в жесткую гриву, почти зарывшись в нее лицом и, при каждом такте галопа отрываясь от бычьей спины существа, молил только об одном — чтобы потом приземлиться обратно на нее. Ему страшно было даже представить, что случится, если на такой скорости он рухнет на землю. Никакого удовольствия от езды, которое часто описывалось в книгах, Мартин не испытывал и пейзажами наслаждаться тоже не мог. Единственное, что он видел — это сплошную карусель из домов, лиц, гор. Потом на секунду мелькнули встревоженные лица Аллайи и Аластора — Номин все-таки нагнал их. Потом цирин остановился, словно налетев на невидимую преграду, и тут Мартин уже не смог удержаться. Выпустив гриву, напоследок больно порезавшую ему пальцы, он кувыркнулся через голову цирина и приложился плечом о камень. Послышался стук копыт и взволнованные крики:
— Мартин? Мартин, как ты? — Аластор рывком поднял юношу на ноги и потряс его, — ты цел?
В ответ на это Мартин промычал что-то невразумительное, поскольку он сам еще не мог понять, цел он или нет. Номин невозмутимо пожевывал какую-то травинку возле ограды. К Мартину, с ваткой смоченной горько пахнущим отваром подлетела Аллайя и принялась стирать кровь со ссадины на лбу.
— Ты с ума сошел?! — начал возмущаться Аластор, как только понял, что с юношей более-менее все в порядке. — Ездить галопом! На неоседланном цирине! На второй день занятий, когда ты и рысью-то еще двигаешься как мешок с картошкой!
Мартин снова неопределенно промычал что-то, на этот раз — с явным оттенком недовольства. Его совсем не устраивало сравнение с картошкой в присутствии Аллайи.
— Он сам. Хочешь, верь — хочешь, нет, — проговорил юноша сквозь стиснутые зубы и сдавленно зашипел. Отвар сильно обжег ссадину. — Сам закинул меня себе на спину и понесся.
Аластор хотел возразить что-то, но замолчал, вспомнив, как вчера цирин действительно сам помог своему всаднику забраться к себе на спину.
— Ну, допустим… — согласился он. — Тогда больше никаких гонок!
— И, кстати, я пришла второй, — убирая склянку с отваром в плетеную сумку, заметила Аллайя.
— Это просто потому что ты — легче, — проворчал Аластор, — хватит. Начинаем заниматься серьезно.
И они действительно начали заниматься серьезно.
Каждое утро Мартина теперь начиналось с того, что он, наспех позавтракав и осведомившись о Звере, состояние которого, к сожалению, не улучшалось, вместе с Аластором уходил к колодцу, где они обливались холодной водой. Разумеется, сначала Мартин сопротивлялся этому, пытаясь доказать Аластору, что в этот дождливый месяц он не нуждается в дополнительной поливке. Однако поспорить с бывалым охотником и воином, державшим в своем железном кулаке всю поселковую жизнь, было не так-то просто, и поэтому Мартину не оставалось ничего другого, кроме как находить в утренних обливаниях хоть какую-нибудь радость.
Потом они вместе шли к конюшне, где их ждала Аллайя. Аластор со всей присущей ему решимостью взялся за обучение Мартина верховой езде, и в загоне они проводили все время до обеда. Аллайе, хоть она и была более опытной наездницей, тоже приходилось нелегко. Закончив с азами, Аластор стал обучать молодых людей настоящему искусству держаться в седле при любых обстоятельствах, будь то прыжки через высокие каменные ограды, или взбесившийся цирин, или настоящий поединок, где было место и внезапным рывкам, и резким поворотам, и другим верховым маневрам. Так как цирин Мартина не признавал седла и узды, управляться с ним было в разы сложнее, чем с любым другим, но Аластор замечал, что юноша, прошедший такую верховую школу, сможет удержаться даже на спине у лютоклыка. Что Мартин проверять совсем не хотел.
Потом следовал короткий перерыв на обед в шумной трапезной, среди уже знакомых Мартину людей. Он чувствовал разительное отличие между воровской шайкой и поселенцами, и всей душой был благодарен им за это. Мартина никто здесь не притеснял за слабость и бледность городского жителя — двух своих качеств, которых юноша очень стеснялся. Никто не велел «заткнуть щенку пасть», когда он присоединялся к чьему-то разговору и высказывал свое мнение. Более того, к нему порой прислушивались, а если и указывали на ошибки, то делали это несравненно мягче, чем Бран или Рид, и поправки эти давались исключительно по делу, а не потому что слова Мартина задевали чье-то самолюбие. Но, не смотря на все это, Мартин не стал более болтлив. Только молчание его теперь было другим. Раньше он молчал, потому что презирал низкие разговоры грубыми пьяными голосами о наживе, о девках и о каком-то неведомом Кодексе, имевшем весьма двусмысленные представления о чести. Теперь он молчал, потому что ему было что слушать. И когда он задавал вопросы, он видел, что людям они нравятся, что они не считают их глупыми вопросами сопливого юнца и действительно с интересом дают ответы и вступают в спор. В общем, среди своих многочисленных друзей, которых он не всех-то и знал по именам, Мартин расцветал душой.
А заботы о его физическом расцвете продолжались после обеда, когда они, взяв тяжеленные (тяжелее, чем меч, данный Мартину Судьбой), мечи, шли с Аластором и Лансом на ровную каменистую площадку, снова и снова отрабатывая удары, блоки, сбивы и отводы, до тех пор, пока под не прекращающимся дождем от их тел не начинал валить пар. Порой Аластор вызывал кого-нибудь из них на поединок с собой и обрушивал на ученика шквал ударов, сопровождая их советами по защите и нападению.
— Искусство — в простоте! — кричал он, — чем проще движения, которые вы совершаете мечом, тем они эффективнее и тем меньше вы устаете. Но у вас всегда должен быть какой-то особенный ход, козырь в рукаве! И ваша победа зависит лишь от того, насколько вовремя вы разыграете этот козырь, и насколько выгодным он окажется! Вот скажи мне, Мартин, — выдохнул он, делая резкий выпад в сторону юноши, от которого тот едва успел увернуться, — какой твой козырь в сражении, допустим, с лютоклыком?
Мартин, которому очень тяжело было думать и сражаться, пропустил довольно болезненный рубящий удар, и едва сдержался от того, чтобы не сжать больную руку здоровой.
— Вот мой козырь в сражении с тобой, Мартин — неожиданный вопрос! — торжествующе проревел Аластор. — Использовать можно не только меч! Удар щитом по пальцам или сгибу локтя, нож, вонзенный под дых, горящая ветка, которой ты ткнул в лицо противнику, горсть песка в глаза — все это ваши козыри, которые помогут одержать верх в сражении.
— По-моему, все это — слегка нечестно… — проговорил Ланс. Он в одиночестве отрабатывал движения руки, пока Мартин, уже почти задыхаясь, сражался с Аластором.
Охотник насмешливо изогнул бровь:
— Нечестно? Мальчик мой, речь не идет о красоте турнира, речь идет о крови войны. В сражении всякое понятие нечестности исчезает — слишком многое стоит на кону. Твоя жизнь, мир для твоих близких и свобода твоего народа — о какой честности может идти речь? Пытаясь выставиться благородным перед врагом, ты можешь предать своих друзей! И если тебе нужно победить — сделай это любой ценой. Милость для проигравшего и пленного. В поединке же вы оба равны и оба знаете, на что идете! Вот так! Выше руку, иначе я снесу тебе нос!
— Иногда мне кажется, что он — слегка сумасшедший, — шептал Ланс, когда юноши покидали тренировочное поле. Трескач, к тому времени обычно уже возвращавшийся из дневной разведки, искал угощение в широких карманах рубахи. Мартин молчал. Он уже сражался с настоящими врагами, он помнил, что такое — когда между тобой и смертью только острое лезвие меча, и он хорошо понимал, что пытается сказать Аластор. Но объяснять это Лансу не пытался. И вообще верил в то, что этому юноше никогда не придется понять истинного значения слов старого охотника.
После уроков фехтования Мартин ужинал, еще раз справлялся про Зверя у Аллайи или Динь, если та считала нужным посетить трапезную, и шел спать. Дни не казались ему тяжелыми, напротив, тренировки до изнеможения позволяли выгнать из головы все тревожные мысли. Только ела, грызла все-таки тоска по Зверю, который все так же неподвижно лежал в лачуге Динь, безразличный к шуму дождя над своей головой и к успехам своего друга, которого он так часто спасал от опасностей. И тогда он шел в кузню, и наблюдал там за работой могучих мужчин и думал, что любой удар их молота разом положил бы искуснейшего в фехтовании воина. Иногда ему давали подержать зажатый в щипцах кусок железа, а один раз он сам, от начала и до конца выковал нож, который кузнец позволил забрать с собой. Нож этот, конечно, не шел ни в какое сравнение с легендарным мечом Судьбы, но был остер, надежен и готов к бою.
