— А что т-такое любовь?

Даже Динь с Вентом стало любопытно.

— Любовь, это… ну, братец… как тебе сказать? Вот идешь ты по горам, холодно, темно, ты устал и промок под дождем. А потом видишь — лист. Ну, маленький лист, знаешь, как бывает, пробился сквозь камень и растет себе. И такая нежность тебя переполняет, такая радость. И думаешь ты, как же все-таки этот мир хорош, что даже маленький лист в нем может прорасти сквозь голый камень. Или встанешь, бывает, на край обрыва, закинешь голову и воешь, воешь на луну. И не грустно воешь, а от радости. Что есть небо, а в нем луна, а под луной наши горы, и ручьи, и пещеры. И что все так хорошо устроено кем-то, что есть ты, который может стоять на горе и выть на луну, висящую в темном небе. А еще бывает любовь к волчице своей. Когда сердца ваши бьются, ну просто один в один, и вы сидите рядышком и думаете каждый о своем, а оказывается, об одном и том же, и так вам хорошо в эту минуту, оттого, что есть и другой волк, который понимает тебя, как себя. И тогда ты чувствуешь, как мир прекрасен.

— Я думала это называется счастье, — Динь слабо улыбнулась. Пятый Камень посмотрел на нее:

— А счастье без любви разве бывает? Я думаю, это одно и то же. Тот, кто не любит, счастлив быть не может никогда, и нет счастливее того, кто любит весь мир, — он подмигнул Нату, — ну, правду я говорю, черный? Понял ты?

— Нет, — ответил тот, — я н-ничего не понял…

— Это не беда. У тебя жизнь впереди долгая, ты все еще успеешь понять. Это все не сразу приходит. Кто-то и вовсе никогда не поймет.

Нат опустил голову. Динь подошла и положила перед волком мясо. Тот посмотрел на нее с благодарностью:

— Спасибо, это мне не помешает, — он быстро зажевал еду и выглянул из пещеры, — метет и метет, но кажется послабее уже. Пойду…

— Ты не ост-танешься с нами? — спросил Нат.

— Нет, — покачал головой Пятый Камень, — прости черный брат, но у меня своя дорога.

— Спасибо тебе, Пятый Камень, — сказала Динь, а Вент и Нат поклонились.

— Да, не за что. Приятно было поболтать, — волк махнул хвостом и исчез.

— Очень даже есть за что, — прошептала Динь, — доброй дороги тебе, Пятый Камень.

— Эт-тот волк так странно говорил со мной, — сказал Натиуш, — н-никто еще со мной так не разговаривал.

— Скорее всего у них не было времени, — хмыкнул Вент, — ты ведь им задавал вопрос, когда убить собирался.

— Он говорил п-про сердце, — протянул Нат, — я з-знаю, что такое сердце, но никогда не видел в нем любви…

— Вот видишь, — подала голос Динь, — что внутри у этого волка? Ты бы никогда этого не увидел, разрежь его хоть вдоль и поперек. Что-то есть с нами только, пока мы живы. А то, что остается после смерти — это уже не мы.

Нат сидел неподвижно. Он о чем-то думал, и вид его был весьма мрачный.

— Он г-говорил со мной, — сказал он наконец, — но я в-все равно ничего не п-понял. Его слова д-для меня пусты. Я из тех, кто никогда не поймет…

— Перестань, Нат, не все сразу… — начала Динь, но волк отвернулся от нее:

— Метель и п-правда стихает. В-вы можете идти или х-хотите еще отдохнуть?

— Нет, — Динь поднялась, — идем.

— Ох, Великие! — спохватился Вент, — нужно было спросить у него дорогу через горы!

— Я найду, — отозвался Нат и ушел вперед. Динь и Вент побрели за ним.

— Он говорил только про хорошее, — сказала Динь, — но ведь в мире столько зла. Несправедливости. Боли. Все, о чем он говорил так легко отнять… И как тут быть беспечно счастливым? Радоваться всему, что видишь? Любить, зная, что все это — не вечно. Любить, зная, что не все в этом мире достойно любви. Думаешь, Пятый Камень смог бы полюбить таких как Ита?

Она обернулась к Венту. Он пожал плечом:

— Думаю, он пожалел бы ее. И в этом вы с ним похожи. Ты ведь слышала, ему жаль тех, кто не умеет радоваться миру. А что касается беспечности… Ты и правда ждешь от меня ответа, Динь? Я не знаю. Знаю, только, что жизнь смертных, конечна, как бы очевидно это не звучало. И, видимо, суть заключается именно в этом. Радоваться сегодняшнему дню. Не заглядывать вперед. Принимая существование смерти и бед отстраняться от них и делать мир лучше по мере своих сил.

— Это против природы, — пробормотала Динь, — против инстинктов самосохранения. Держать сердце открытым, зная, что в него могут ударить снова и снова. Я бы хотела так уметь, но… Даже не представляю, как такому научиться. Мне далеко до Пятого Камня.

— Рад, что ты это понимаешь. Это уже немало.

— Я нашел. Нашел тропу, — Нат вернулся, — если мы пройдем чуть к северу, там горы станут ниже и не такими крутыми. Я не проверил ее до конца, на это ушло бы слишком много времени, но думаю, никаких трудностей возникнуть не должно.

— Обычно, именно с этих слов начинаются трудности, — проворчал Вент, и не ошибся.

Перевал, который нашел Натиуш был прямым всего несколько дней пути. А потом перед ними возникла непролазная круча, и пришлось взять к северу, снова и снова. Дул беспощадный ветер, добычи стало совсем мало. Правда, один раз им попалась насквозь промерзшая горная коза, но как бы Динь не старалась отгрызть от нее кусок, она лишь разодрала десны. Пришлось довольствоваться несколькими глотками снега с собственной кровью.

Несколько раз Динь замечала хвостатые тени совсем близко. Они опускали головы к земле и утробно низко рычали. Дважды повторять не приходилось, и путники сворачивали в сторону от владений барсов.

Ветер вдавливал их в камень, прижимал к нему и вжимал в него. Порой, они едва могли ползти по узким карнизам, каждый раз рискуя тем, что лапа сорвется вниз. Нату приходилось совсем плохо из-за его размеров и неповоротливости, и каждый раз, когда очередной камень ускользал из-под его лапы, Динь вздрагивала от испуга.

Они останавливались под каменными навесами, и Нат оставался возле входа, а Динь с Вентом прижимались друг к другу и дремали. Сон их был неспокоен, и пару раз в видениях Динь мелькала черная гибкая змеиная тень, но она никогда не забиралась достаточно глубоко. Да, горы были высоки и беспощадны, но они не пускали сюда Змея.

А потом все начиналось снова. Борьба с голодом, усталостью и ветром. Но, — и сердце Динь замирало от восторга, — каждое утро солнце вставало чуть ближе к ней, чем до этого. Пусть она не исполнит мечту, и не достигнет того края, где рождается рассвет, она хотя бы станет ближе к нему.

Все меняется и после одной из ночевок, выйдя из маленькой теплой пещерки Динь поняла, что и ветер переменился. Он стал слабее, и вместо запахов снегов нес с собой запах, который Динь никогда бы не забыла: соленый запах моря. Тропа стала шире и пошла на спуск. Они преодолели перевал и море раскинулось перед Динь широкой необозримой преградой. На нем не было льдов, как и говорили Призрачные Волки, все оно дышало и колыхалось, как огромное, сине-изумрудное полотно.

— Вот и все, — сказала Динь, — вот мы и пришли. Мы останемся здесь, найдем пещеру…

Она старалась думать, что ничего не произошло. В конце концов, она была готова к тому, что увидит задолго до того, как увидела. И все-таки, сердце сжималось от тоски.

Когда-то, в далеком детстве она хотела увидеть море. Теперь ей хотелось увидеть что угодно, кроме моря.

Динь оглянулась назад. Там, внизу, совсем смешной и маленькой казалась долина, уже наполовину скрытая за странным туманом. Волчица поежилась, отвернулась и пошла вниз.

Подходящее логово они нашли довольно скоро. Это была пещера с широким входом и коротким коридором, достаточно неуютная, если бы коридор не сворачивал резко и не спускался еще чуть вниз, не пропуская внутрь совсем уж бешеный ветер. Подойти к пещере можно было только сверху, и Динь пришлось потратить некоторое время на то, чтобы найти вторую тропу, ведущую от перевала вниз. Тропа эта была узкая и неудобная, но так было даже лучше — Динь совсем не хотелось видеть хоть кого-то в своем логове.

Вместе с Натом они спустились на берег, набрали сухой травы для подстилок и водорослей, выброшенных на песок. Динь мало имела дела с морскими травами, но кое-что помнила из общих знаний, которые вложила ей Хельвинга, а кроме того ее вело чутье целителя, которое подсказывало, что эти водоросли невероятно полезны и по целебной силе превосходят многие из трав, растущих на земле.