— Мы сегодня видели человеческое милосердие. Во имя него, они хотели сжечь ребенка, — проговорила Динь.

— Кроме того, с ним произошло то же, что и с нами. Его изгнали не только из собственного племени. Человек, изгнавший его, собирается предупредить остальных. Никто не примет этого детеныша, — сказал Вент. — Но все не так плохо. Человеческое слово не имеет власти над землей. Он не будет таким изгнанником, как мы.

Две пары глаз, Стерна и волчицы устремились на Фидем. Туам не смотрел ни на кого. Было видно, что он собирается принять какое-то решение.

— Нужно найти этого детеныша, — произнес он, наконец. — Мы будем следовать за ним и направлять его, а если нужно — защищать, до тех пор, пока он не обретет дом среди подобных себе. Однако, — уже тише добавил волк. — Мы не должны забывать о том, что лето — не вечно. У нас не так много времени. Мы должны будем добраться до моря раньше, чем наступит настоящая зима. Иначе мы будем обречены.

— Где вы видели человеческого детеныша в последний раз? — спросила Фидем.

Мымыл брел вперед, растерянно теребя в пальцах тот кусочек дохи, который опалило смертельным огнем. Проплешина в шкуре и запах гари служили ему напоминанием о том, что все это — не страшный сон, и он, Мымыл, отныне бездомный отшельник в суровом, холодном мире. Ему больше не почувствовать запаха рыбы над бедным отцовским костром, не услышать песни матери, заплетающей черные косы. Таких кос не было больше ни у кого в их поселении. Не поднять на руки сестер, которые, хоть и были так малы, что почти ничего не понимали, и все-таки, когда ему, Мымылу, становилось грустно, ластились к нему, словно щенки. Да и старого пса своего, с драным ухом, вожака их скудной упряжи, ему уже никогда не погладить по большой, умной голове.

Он шел и думал обо всем этом, кусая губы, чтобы сдержать слезы. Отец говорил, что слезы мужчины для злых духов — словно свежая кровь для хищного зверя. Они приходят на их запах, и отчаявшемуся человеку становится совсем худо. Сейчас Мымыл плохо представлял себе, что может быть хуже, чем-то, что с ним уже произошло, но из упрямства не хотел нарушить отцовского завета.

А все эта волчица! Может быть, ее и в самом деле подослали злые духи? Может быть, шаман призвал ее, чтобы оклеветать Мымыла перед племенем? Зачем она вмешалась? Танал, конечно, хуже бешенной лисы, но сейчас он хотя бы был дома, пусть даже и в одном пиме.

В глубине души, Мымыл чувствовал, что это неправильные, скверные мысли. И все-таки, злоба на белую волчицу все больше и больше росла в его сердце. Зачем она вмешалась? Разве Танал не дразнил его раньше? Но все было совсем не так худо, как сейчас.

Гнев и отчаяние так переполняли мальчика, что он даже не услышал сперва тяжелого дыхания собак за спиной и скрипа полозьев по не сошедшему еще снегу.

— Эй, Мымыл! — услышал он голос шамана и замер. Он не ждал от этой встречи ничего хорошего, и все-таки, вдруг племя одумалось? Вдруг они берут его обратно?!

Собаки провезли сани чуть вперед и остановились, повинуясь окрику хозяина. Шаман сошел с нарт и, прихватив свой остол, направился к мальчику. Тот стоял, словно окаменев, и не сводил взгляда с тяжелой, заостренной палки.

— Мой сын рыдал сегодня, Мымыл, — тихо сказал шаман. — Злой дух, призванный тобой, сильно повредил ему руку.

На лице Мымыла на долю секунды отразилось презрение. Он не сомневался в том, что все слезы Танала были притворными, а на руке его лишь царапина, не достойная внимания настоящего мужчины.

— Ты сильно навредил мне и своему племени, Мымыл, — продолжил шаман и мальчик почувствовал страх. Тяжелый остол в руке мужчины приковывал к себе его взгляд. — Дело шамана защищать племя. От злых духов… и злых людей.

В мгновение ока шаман вскинул остол над головой мальчика.

— Нет!!! — дико закричал Мымыл, отшатываясь назад.

— Нет! — крикнула Динь, и, опередив ее, одним прыжком рядом с шаманом оказался Туам. Он был хорошим воином и неплохим охотником, и ни инстинкты, ни реакция никогда не подводили его. В одну секунду он впился шаману в руку, и та словно переломилась под тяжестью полярного волка. Шаман взвыл от боли и ужаса, и тут умолк. Замолчать его заставил красноречивый оскал на морде Туама, взъерошенного, в блистающей броне, готового к атаке и убийству.

— Келе! — закричал шаман. Над губой у него выступили капельки пота. Споткнувшись, он промчался к своим нартам. Собаки, видевшие волка так близко, завыли и залаяли, но короткий рык Туама заставил их поджать хвосты и признать настоящего властелина Севера. Кроме того, шаман ударил по голове вожака упряжки и дико закричал. Псы сорвались с места.

— Ты ответишь за это, Мымыл! — кричал он. — Каждое стойбище будет знать, каким ты отмечен проклятием! Никто не примет тебя! Отверженный, ты умрешь один в тундре, и твои кости растащат полярные лисы!

Туам проводил человека очень мрачным взглядом. На снегу блестели багрянцем капли крови. Мымыл, обмерев от страха, в ужасе ждал, когда огромный волк набросится на него и убьет. Но тот лишь повернул к нему огромную голову и посмотрел умными, темными глазами. Из-за низких кустов вышел второй волк — самка. Мымыл понял это, потому что она была меньше, и потому что отец учил его различать пол зверей. За ней вылетели две диковинные птицы.

«Мне хотя бы не придется долго страдать», — мелькнула в голове у мальчика жуткая мысль.

— Поднимайся, — сказал волк, но Мымыл не понял его, хотя и был уверен, что волк обращается к нему на каком-то неведанном языке. И… он был готов поклясться, что одна из птиц укоризненно покачала головой.

— Он ведь не понимает тебя, — сказала Фидем. — И нас не поймет.

— Попробую объяснить ему, — проговорила Динь и шагнула к мальчику. Осторожно, она потянула его за рукав дохи. Мымыл отчаянно закричал и зашарил другой рукой по земле. Потом вспомнил, что у него на поясе есть нож.

— Он делает глупости, — спокойно заметил Туам, когда Динь отшатнулась к нему, спасаясь от клинка. Она раньше никогда не видела человеческого оружия, но его запах ей не понравился.

— Он боится нас, — вздохнула Динь. — Вряд ли кто-нибудь посмел бы упрекнуть волчонка за то, что он показывает врагу клыки.

— Вам придется лечь на землю, — сказал Вент. — Показать ему, что вы не опасны. Что он может вам доверять.

— Ну уж нет, — проворчал Туам и отступил к Фидем, которая хладнокровно наблюдала за происходящим. Динь вздохнула и, подогнув лапы, опустилась на живот. Осторожно, беспрестанно наблюдая за лезвием, зажатым в руке человека, она поползла вперед.

Мымыл был в полном недоумении. Отец никогда не рассказывал ему ни о чем подобном. Наверное, он и сам не смог бы представить, что волки могут вести себя как собаки стойбища. В любом случае, они не скалили клыки, хотя самец-то уж точно мог это сделать, если вспомнить, как он расправился с шаманом. Но не хитрая ли это звериная уловка?

Он в растерянности осмотрелся по сторонам и взгляд его встретился со взглядом птиц, сопровождавших волков. Что-то мирное и бесконечно мудрое светилось в них. А волчица снова потянула мальчика за рукав дохи, не причиняя ему, впрочем, никакого вреда.

— Что же, — с горечью сказал Мымыл, поднимаясь на ноги. — Вы хотите, чтобы я пошел за вами. Я пойду. Мне все равно больше некуда идти.

Это было правдой, и Мымыл в полной степени осознавал ее. Собаки у шамана быстрые, сытые. Через несколько дней даже люди Моря, живущие близ суровых каменных утесов и соленых холодных вод, будут знать, что в сердце Мымыла поселился злой дух. Но и другое Мымыл знал хорошо от родителей — человек, попавший в огонь, сгорает непременно, как и любой зверь. Не горят только серые камни. Знал Мымыл и за что шаман хотел бы сжечь его заживо. Его мать шаман когда-то хотел взять третьей женой. Обещал за нее трех хромых оленей, да шестую собаку из упряжки. А она выбрала смелого охотника, его отца. А тут еще этот волк покусал сына шамана… Лучшего времени для мести не отыщешь. Мымыл подумал, что если бы шаман убил его, то потащил бы в поселок, как дохлую собаку, за ногу. Ни за что он не оставил бы тело Мымыла в тундре, ведь тогда нечего было бы показать его матери…