Я закрыл дневник, лишь Эдви взглянул внутрь него, убеждаясь, что это действительно было написано, что так всё и осталось там, как я это зачитал. Прислонившись к моему плечу, он ещё немного пронаблюдал, как я тянусь в сторону, убирая блокнот на тумбочку рядом, да начал размышлять, взяв мои пальцы в свои ладошки – он так себя успокаивал, каждый щупал и тянул, пока я лежал и дальше с ним в приобнимку:

– Нас хотела убить сама королева. О каком замке может быть речь, если нашу семью сничтожить решилась сама Роксония?

– Страшная правда не так страшна, когда уже знаешь всех в лицо. Я оказался на верной волне рассуждений, утверждая, что Омине в этом деле может продвинуться вместо нашего отца. Если, конечно, его не убьёт собственный брат.

– Я бы так ни за что не поступил… Как вообще можно поднять руку на родного человека?

– На помешавшегося морального урода я бы поднял руку. Ты ведь понимаешь, что старший сын и их мама совсем поехали на почве власти?

– Не могу теперь не согласиться… Ситуация больно уж изменила мои привычные представления.

– Что ж, тогда завтра нам стоит отыскать Омине, поговорить с ним на этот счёт. Повезло же нам, что мы в столице сейчас, так долго идти не придётся.

– Сами пойдём?

– Нас одних тётушка точно не отпустит. Возьмём с собой Эбби.

– А ты не думаешь, что нам запретят идти вместе? Вроде того, что… Вроде мы заметные очень, как бы не прятали нас. Двойняшки всё-таки.

– Утро вечера мудренее. А теперь просто закрой глаза… – Он их прикрывает, но всё ещё продолжает играться с моей рукой, совсем немного при том улыбаясь. – Закрой глаза, я сказал. И засыпай, ладно? Я посторожу тебя, пока точно не уснёшь. Я обещал.

– Ну что ж, хорошо. Спасибо тебе, Ботта.

– Ничего я не сделал, Эдвине.

– Нет, не правда! Я внезапно понял, что перестал думать обо всём, кроме тебя. У тебя вышло! Ты показал мне хороший пример. Боль почти утихла…

– Слава Боги… Нет. Вряд ли она тут причём. Благодарю тебя, что вслушался в мои просьбы. Спи спокойно, братик.

– Ботта… – Я опускаюсь и целую его на ночь, нарочно срывая фразу. Сделано это не с тем же побуждением, что было у нашей мамы, укладывавшей нас в кровать для сна, пожалуй, у меня получилось это уже со своей манерой. Лишь одна ясная мысль успокоить и поддержать его поселилась в моей душе. Эдвине немного содрогается, когда отстраняюсь, боится, хотя вроде доволен моей заботой. Улыбаюсь ему с трудом, но с посильной ношей хранителя, ведь слаще этого момента у меня ещё не было. Я не мог понять его конкретных ощущений, однако ответ уже однозначно выстроился в моей голове:

– Всё хорошо. Успокойся. Сегодняшний день ничего не поменяет. Мы всё так же живые, так же близки. Просто засыпай…

– Спокойной ночи!

То, что было между нами в ту ночь – я до сих пор не знаю, что это было. И мои бешеные и запутанные воспоминания не помогали в том. Да, я до сих пор не знаю, какими чувствами связала нас эта трагедия, но такого я ещё не встречал нигде во вселенной. Либо я мало путешествовал своей душой по снам и образам иного мироздания, либо я нашёл что-то абсолютно новое в себе, необъяснимое ничем конкретным. Желание защищать и быть верным союзником в жизни своей единственной родной души полностью завладело моими мыслями, как и Эдвине и его уставшими от слёз глазами завладел сон.

Утро было холодным, через окно слабо струился бледный свет, полный вселенской печали, тоски по произошедшему вчера. Я пытался проснуться. Нет, не наяву, я пытался просто пробудиться из этого кошмара. Такое ведь не может быть правдой?.. Они так резко ушли из нашей жизни! Не может быть… А что, если проверить? Если они там… всё ещё, живые, ждут нас – такие потерянные, наверное, мама сходит с ума, не находит себе места, мечется в догадках, где её малыши!

Но… нет, их уже не было. Лишь их мёртвые тела отдавали остатки своей жизненной энергии в дом. Умерший однажды, оставит часть себя на месте, где он скончался, навсегда. Даже если ты не знаешь о смерти радом с собой, их энергия, их крики, либо свист их слабого дыхания вонзится в стены вокруг ранним утром, перед самым рассветом. Тогда можно будет услышать голос, стон или плач – присутствие хозяев дома, тех, кто ими истинно является. Тех, кто и есть дом – ведь это живое существо, со своими ранами, своей болью и радостью. Он полностью способен отразить состояние живущего в нём. Запустение в нашем случае было отражением того, как обеднели мы со смертью мамы и папы. Они были сокровищем. Свет, что шёл нам от них – потух, дома тоже не осталось огня, когда мы вчера вернулись в него. Всё живое истлело там, все оставшиеся, испуганные – иссякли и исчезли. Унесли с собой последнее дыхание дома. Он умер.

Но место, где мы были сейчас, хоть и не являлось нам естественным домом, но оно приняло нас, как своих хозяев. И рука моя медленно зажгла свечу на тумбочке – её скоро съест рассвет, однако, спорить не было сил – энергия с улицы шла мёртвая, либо умер я, никак не сумев того заметить.

Слышу слабое сопение. Это он, тот, чей сон я так бережно сторожил, что сам спал, как с открытыми глазами. Сколько времени прошло? Два часа? Три?.. Не важно было, я ощущал это время бесконечностью. Струной, так сильно натянутой на смычке ночи. Сны не донимали меня, сквозь пелену ночного расслабления, всё, что я видел – его свет. Сейчас было холодное, повторюсь, но такое чудесное утро. Я обнимал брата, полностью отдав всё своё тепло его телу. Мягкая полуулыбка, как мёд, тянула меня содрогнуться. Он очень красив и такое ощущение, что он – это и мама, и папа. И вообще весь мир. Странно ощущать такое противоречие, вглядываясь в одного единственного человека. Но он не был просто человеком. Это Эдвине, маленький Бог. Не подобие, не странник, возгордившийся своей мудростью. Он был невинен, как маленький Бог, а впереди его ждали великие дела. И только по этим причинам я так называл его сейчас.

– Спите, звёздочки в тумане… Спите сладко, малыши. Вас укрою облаками, охраняя ваши сны. – Шепчу рядом, вбирая будто в себя мягкий ворох одеяла и простыни. От брата исходит тепло, такое, почти как каминное, приятное тепло. У него ещё не было юношеского стана, но он уже пылал своей душой, максимально мне себя раскрывая. Это странное чувство окутывало – вседозволенность, и при этом, главное, во мне горела решимость этой вседозволенности. Что именно сейчас я так называл? Возможность просто иметь его в числе живых? Наверное, отчасти. Настолько я принял своё разочарование в жизни, что всё-таки смог разглядеть то, в чём осталась моя вера.

Мне пришлось укрыть его, ведь сам я отдал всё тепло, что имел. А там я и слез, слабо шепча ему:

– Спи, Эдвине. Ты молодец, тебе нужно спать…

И я аккуратно накинул длинный халат, что нашёл в шкафу рядом. Мой путь пронёс меня к двери. Я постучал, и через минуту услышал, как тётушка открывает замочную скважину. Хотелось бы подольше полежать с ним рядом, но это было сейчас невозможной роскошью. Сон был наградой, которую я, к сожалению, ещё не заслужил.

– Я рада, что ты заботишься об Эдвине. Он слабей. Я знаю, ты добавишь отрицание в мои слова, но это ведь так – твой брат принимает всё слишком близко к сердцу.

– Спасибо вам огромное, что не оставили нас.

– Будет тебе… Как я могла, Ботта? После таких новостей! – она обнимает меня, сожаление и доброта, слившиеся в одну эмоцию полной отдачи, поселяются в ней, внушая мне чувство безопасности. – Что вы решили делать? – спрашивает Шарлотта, пока доводит меня до кухонного стола, где уже лежат пара сваренных вкрутую яиц и стоит ароматный горячий чай, возле которого я и опускаю свечу в подсвечнике.

Я усаживаюсь на диванчик, благодаря её за столь ранний подъём. Как и я – Шарлотта, судя по всему, оберегала сон Эбби, своей единственной родственницы. Своей племянницы. Успокоившись с мыслями, я отвечаю достаточно просто, не уходя с манеры сообщать обо всём сейчас полушёпотом и очень спокойно:

– Это был приказ королевы. Омине помогал папе, а он – самый младший принц. Мы обязаны поговорить с ним. Только так Омине поймёт, что вся кампания отца лежит теперь лишь на его плечах.