– Эй, раньше я ни разу вас не пугал, мистер Голдвуд! – пока Эдвине отрицал свою вину, я решаю одолжить спички и пойти зажечь все погасшие здесь лампы. Обычно это делали при помощи магии, но испытывать способности брата я не хочу сейчас. Слишком сильно мы потрясли свои сердца тем пожаром.
Сам господин Деррен тем временем поправляет пенсне. Стёкла блестят под возвратившемся в комнату светом, невольно заставляя оправу выглядеть ещё более овальной. Мужчина опускается на руки, облокотившись о прилавок, чтобы стереть со своего натруженного и морщинистого лба капельки страха, сошедшего не так давно.
Деррен Голдвуд славился во всём городе, как прекрасный и добрый человек, он всегда помогал, но по делам важным, и не предал никого к нему обратившегося. До гнёта со стороны гентас он был алхимиком, и его помощь базировалась на самых разных просьбах клиентов. Но сейчас он ушёл в профессию ювелира с головой, верно из-за этого своего глубокого страха быть схваченным гентийскими солдатами. Он не верит в силы готтос, он всегда верил в опасность, отчего постоянно живёт в страхе. Я не могу его осуждать, ведь бедолага вырос бы полным сиротой, не приюти его тётушка Шарлотта. Она по большому секрету рассказала нам, что при последнем нападении гентас на наш маленький Доргильс, семью Голдвудов убили. И Деррен видел всё своими собственными глазами. Мама спрятала его в шкафу, за обувью, пятилетнего мальчика найти так и не смогли, да и не знали случайные солдаты – эти несчастные убийцы – что в семье Голдвудов более двух человек. Я слушал обо всём этом тогда, как о чём-то далёком от нашего времени. Но страх Деррена оправдывался. Мне тоже было не по себе после увиденного, после того как я узнал, что война никуда не отступала с наших земель.
Мне очень нравилась его рабочая одежда: строгие брюки, блестящие туфли, и рубашка с широкими рукавами. Вместо манжет у неё резинки, чтобы можно было свободно закатать рукава во время кропотливой обработки камней. Также у него была чёрная завязка на правом предплечье, утягивающая свободную ткань. Сейчас на ней держались какие-то инструменты, на вид лёгкие и очень маленькие. Это было способом хранить их при себе без страха потерять. Вряд ли такое мастерили каждый день, они выглядели дорого. Как и пуговицы, также отливавшие золотом. Поверх рубашки на Деррена был надет рабочий коричневый фартук, ведь профессия его требовала широких познаний, что были не только полировкой и огранкой камней, а ещё и литьём, пайкой, гибкой, чеканкой и многим другим. Последнее мне нравилось в этом искусстве больше всего. Создавать прекрасные узоры, притом не дрогнув рукой – вот что требовало мастерства! И я точно знал, что в мастерской своей мистер Голдвуд теряет всякую способность бояться, он очень серьёзно относится к своему делу, как того и требует вселенная.
После минуты препираний, брат сбавляет свой пыл и извиняется. Я подхожу и хлопаю его по плечу, одобряя то, как самоотверженно он сейчас поступает, в неугоду той своей разбалованности и любви к шуму и шуткам. Господин Деррен кажется намного спокойнее, он протирает пенсне какой-то махровой серой тряпочкой с прошитыми на машинке краями, а после наконец-то обращается к нам, как к своим гостям:
– Извиняюсь сердечно, дорогие друзья, что мы так сегодня встретились. Я никогда не гасил свет днём, даже ночью иногда я оставлял гореть волшебные лампы, но… сейчас тяжёлое время, даже музыка умолкла! Что ж не так с этим миром?
– Вам не стоит извиняться, сэр, никто не виноват, что это произошло, – Эдвине без улыбки говорит это, он стал серьёзней и начал замечать истинные вещи. Мне нравится, когда он дурачится, но всего должно быть в достаточной мере.
В этот момент мистер Голдвуд разворачивается к граммофону и ставит на него пластинку с музыкой, написанной, судя по иностранным звучаниям, кем-то из народа тинэо. Я слышал легенды о них, но никогда не видел вживую. Также мы читали о них и видели их зарисовки в походных журналах отца и в старой библиотеке, ещё до того, как добрая часть города сгорела после нападения… Прошло каких-то три года, но для меня это кажется целой вечностью.
То мастерство владения арфой, которое подвластно только тинэо, успокаивало и внушало нам поддельную безопасность. Хотя, я бы не сказал, что ощущаю сейчас себя плохо.
– Знаете, что в столице уже появляются машины, вырабатывающие свет для домов, учреждений и магазинов? – напомнил нам Деррен, обрадовавшись нашим удивлённым лицам, когда комната ожила от зазвучавшей музыки. – Пойдёмте, я покажу вам одну из таких машин! Будучи любителем новинок, я не устоял, чтобы не привезти сюда. Сейчас мы с вами и проверим, как работает это последнее слово техники!
– Я слышал, что появилось электричество, и что это уже не считают магией, как раньше было.
– Ну-ну, Ботта, не отзывайся плохо, никто и никогда не боялся магии, даже если она кажется неподвластной.
Мистер Голдвуд прошёл направо от своего прилавка, пригласил нас подойти, да распахнул дверь в подвал. Свеча осветила лестницу, я немного замялся, но доверился нашему старому другу. Эдвине держался рядом, хоть я видел, что он хотел сорваться и убежать вперёд, но он этого не делал. Деррен спустился вниз, повернулся к углу комнаты и обратил наше внимание на блестящий медный механизм, из которого по трубам вверх выходил пар. На чём именно работал этот механизм, мне догадаться было тяжело, я не видел раньше подобного нигде, даже в книгах, но выглядела эта замысловатая печка очень даже солидно.
– Вот вам и будущее, мальчики! Сейчас осталось нажать на вот эту кнопку и… – Он выполнил то, что говорил. Везде замерцали огни, комната осветилась, ярко-ярко теперь здесь было, видно стало каждый уголок, любую пылинку, пролетавшую рядом. Не то, чтобы меня восхитило это, но я решил смириться внутри с признанием дикости наших мест. А ведь во дворце, куда так рвался брат, уже явно это было давно. – И пусть свет станет нашим прозрением в сердце Богини.
– Это потрясающе! Теперь не нужно делать свечи, да? – Эдвине воодушевился. Мы с ним раньше всегда любили читать про приключения, но вот это, что происходило сейчас, было настоящей фантастикой.
– Почему же, – Деррен сдувает огонёк и присаживается на край стола, ставя свечку рядом с собой. – Всё в нашем мире когда-то пригождается вновь. Нельзя забывать о старых вещах, они могут послужить снова и снова. Особенно если это лавка барахольщика, ха-хах! – этот юмор был понятен лишь для того, кто в своей жизни хоть с чем-нибудь торговал. Мы с братом лишь состроили неловкие улыбки, не обращая на себя ненужного внимания. – Если вы по делу, я хочу для начала угостить вас чаем, у меня как раз наступил обед. Тётушка передала свежий пирог из тунца, я жду не дождусь, как опробую его! Пошлите со мной, угощаю. – Мистер Голдвуд поднимается вновь наверх, я иду следом, но Эдвине меня останавливает:
– Ботта, ты можешь отвлечь его?
– Ты чего это хочешь…
– Всё нормально, скажи, что я остался этот механизм осматривать. Видишь ту дверь? – брат показывает на заставленную коробками комнату, которую явно очень давно никто не посещал. – Я стащил у него ключ, пока мы спорили.
– Так вот зачем ты так упрямо себя вёл!
– Пожалуйста, сержант Пуховичок, это единственный шанс узнать его страшный секрет! Необходимо проверить мои догадки.
– А что, если это слишком страшно для твоих глаз?
– Я теперь солдат, я не могу оставить это просто так, не разобравшись.
– Ладно, я прикрою тебя. Но поспеши, иначе Деррен почует что-то неладное.
– Всё понял, – Эдви наконец-то улыбается мне без доли того сомнения, которое проникло в него из-за нашей маленькой потасовки на крыше, – и, Ботта, – только я поднимаюсь вверх, как он решает что-то договорить, – спасибо, что спас меня от Омине. Я обязательно верну тебе этот долг.
– И не думай об этом! Всё, даю тебе две минуты, – отвечаю ему и быстро ухожу наверх.
На втором этаже находились спальня и ванная комната, потому мы вернулись назад. Мне нравился этот дом, он был роскошным, хоть и маленьким. Вокруг сияли до блеска начищенные поверхности, но… внутри ощущалось как-то пусто. Я согласен, хозяин дома нёс в себе всю его энергетику, нечто незримое было в этом гостеприимстве. Но одиночество проступало через всё то притворство, сотворённое сейчас Дерреном. Однако перед тем, как какие-либо разборки начать, я любил присесть и выпить чаю, чтобы побеседовать о любимом или о непостижимом. Это открывало глаза на истинную суть происходящего, отрезвляло мысли. Эдви и Эбби тоже взяли это себе за привычку, прямо как лучшие друзья. Мне же удавалось вовлечь брата в разговор лишь тогда, когда его заинтересованность в книгах спадала.
