«И что? — Джованни мысленно, с вызовом, ему ответил. — Мне нужно теперь тебя, шлюху, пожалеть?» И смутился, пытаясь понять, когда он успел так очерстветь своей душой, что забыл, как по своей воле когда-то продавался именно вот такой шлюхой де Мезьеру: покорной и согласной на всё, в надежде хотя бы в чём-то получить удовольствие. «А брату Доминику? Я тоже продался, хотя мог бы сразу отказать на пороге папского дворца. Почему же я так жесток к Халилу?» Халил рассказал о скрытой жизни дворцового раба, лишенного права выбора, но у флорентийца выбор был всегда.
В кухню стремительно вбежал Райнерий:
— Меня мать послала. Сказала, что от тебя никакого толку, а похлёбка может пригореть, — он взял большой черпак и помешал в котелке уже исходящую пузырьками кашу из разваренных зёрен. — Ты к синьору Моцци ходил? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да, он нас поддержит. Хм, — Джованни невесело усмехнулся, — представляешь, наш визит с мавром исцелил его от полового бессилия!
Райнерий застыл с поднятым черпаком на несколько мгновений, а затем медленно развернулся к брату:
— Ты что? Старые времена вспомнил?
— Не я, это всё мавр постарался.
— Значит, нам нужно благодарить Халила? — и тут Райнерий, увидел сидящего на полу восточного раба, скрытого от него толстыми ножками кухонного стола. — А почему он раздет? Почему у него слёзы на щеках? Джованни, что происходит? — Райнерий отложил черпак, схватил со скамьи покрывало, набросил его на плечи Халила и заставил подняться. Раб застыл, прижался к теплому Райнерию, только отошедшему от очага, и тому пришлось его приобнять. — Тебе что, бесы разум помутили? — набросился Райнерий на своего брата с упрёками. — Позволил Моцци мавра совратить?
— Да на нём клейма ставить негде! — грубо отозвался Джованни. — Всю жизнь прогибался под таких как Ванни, как безропотная давалка!
— А ты — чище? — губы Райнерия изогнулись в презрительной усмешке. — Неужели отцу отказывал, клиентам своим, любовникам при деньгах? Уже забыл, как тебе нравилось? Одежда, праздники, выезды на прогулки, перстни с камнями, соблазн. Ты мыслишь,
как наш отец! Ничего, что в дерьме живём, зато у нашего рода есть герб! А вот Стефано приходилось делать вид, что ему тоже всё это нравится, и подчиняться. И чем твой раб, который сейчас занят чёрной работой, отличается от нашего бедного брата? Он что — заворачивается в шелка и ест с золотых блюд?
Грудь Джованни пронзило чувство жгучего стыда: уж слишком он взъелся на Халила, хотя тот просто выполнял свою работу, как учили. Однако большую боль причиняли покрасневшие и опухшие от слёз глаза мавра. «Возможно, я ошибся? Я для Халила не очередной клиент?»
— Райнерий, оставь нас, пожалуйста! — голос Джованни прозвучал хрипло, через силу. Флорентиец поднялся с места, тёплая накидка скользнула с его плеч и упала на пол. Райнерий передал восточного раба в руки брата, а тот крепко обнял его, прижимая к себе.
— Я больше не гневаюсь на тебя, — прошептал Джованни, потёрся кончиком носа о шею Халила. Из груди восточного раба вырвался всхлип. — Понимаешь, — говорить было тяжело: горло будто сдавило железным обручем, — я еще никогда в жизни… так не ревновал! До того, как аль-Мансур меня спас, всё было просто — меня любят, я люблю. И знаю, что не будет никого, кроме меня. Искренне, честно. Без игры и соблазнения. И каждый мой стон и вскрик, каждый ЕГО ответ — вырывался из души. Совершенно свободно. Сможешь ли ты меня понять?
***
[1] здесь и далее я хочу показать разницу в мышлении: «старом» и «новом». Она проявляется всегда у разных поколений, но в это время и во Флоренции происходят общественные изменения. Старая родовая знать теряет власть, новая (незнатные торговцы) — приобретает.
Вот частный случай: Фиданзола привыкла всю жизнь тяжело работать и сейчас не понимает, что с возрастом её покидают силы, работы прибавляется, но при семейном достатке, она не может внутренне себя переломить и позволить нанять помощницу. Она считает, что такой «помощницей» должна быть жена сына или дочь, но не человек «не из семьи».
Второй частный случай: у Райнерия и Джованни — разный тип мышления. Устремления Райнерия направлены на расширение и процветание его «бизнеса», его ум — прагматичен и свободен от «родовых» устоев. Он нанимает себе работников для помощи в конкретных делах, сопротивляясь родителям. У Джованни превалирует чувственность, и хотя он самостоятельный и всё умеет, ему нравится, когда о нём заботятся. Прижимистый, но не пускает деньги в рост. Пока не видит себя в центре какого-либо дела: у Райнерия — постоялый двор, у Пьетро — нотариальная контора, а Джованни мысленно останавливается на факте получения диплома лекаря, а что делать дальше — не обдумывает.
Комментарий к Глава 10. Ревность
Карта Флоренции 16 век - https://steemitimages.com/0x0/http://neuralsplash.com/wp-content/uploads/2017/10/florence.jpg
========== Глава 11. Личная вещь ==========
Джованни говорил сквозь слёзы, потеряв себя в эмоциях и иногда не понимая смысла, когда же он остановился, то осознал, что речь его была на провансальском языке. Халил не понял ничего, лишь крепко прижимался, греясь и млея в объятиях флорентийца.
— Можно мне домыть пол? — тихо произнёс восточный раб, когда Джованни мягко отстранил его от себя и вытер ладонями щеки.
— Да, — плечи флорентийца опустились в бессилии. Он медленно развернулся и побрёл к очагу. Помешал черпаком похлёбку и самостоятельно решил, что котелок пора снимать с огня. С помощью прихваток отставил приготовленную пищу на специально сложенные кирпичи, чтобы она остывала, достал глиняную миску и налил в нее суп, почти до краёв. Еле успел донести до стола и не обжечь руки. — Садись к столу, Халил. Вот хлеб. А это всё ты должен съесть и не морить себя голодом. — Джованни прислушался: дождь за окнами стих. Внезапно он почувствовал, что должен что-то сделать: вырваться, сбежать, лопнуть — как пузырь на поверхности кипящей над огнём воды. Он чувствовал жар в теле, не хватало свежего воздуха, чтобы дышать, сознание мутилось, угрожая забрать его душу в чёрную воронку, сотканную из проклятых ветров, приносящих с собой обжигающее дыхание ледяной бездны Ада.
Джованни сдернул свой плащ с верёвки, накидывая прямо на исподнюю камизу, и вот так, в чём был, стремительно бросился к выходу из дома. Фиданзола, чуть не снесённая с места этим вихрем, только жалобно прокричала вослед: «Куда ты, сынок? Ты будто нищий!». Однако флорентиец не услышал её, ноги будто сами несли его по улице вверх, выбирая самый краткий путь до городского рынка. Там, позади залитой жидкой грязью площади, возвышалась базилика святого Лаврентия.
В незапамятные времена [1] эту церковь поставили за чертой города, затем перестроили, значительно расширив за счет арок и бочкообразных сводов, и закончили тремя резными порталами под огромным окном, закрытым «розой». Джованни на мгновение остановился в притворе, вспоминая, который час, заставил себя сделать шаг вперёд и окунуть пальцы в чашу со святой водой. В зыбком свете его глаза выделили фигуру священника в тёмном одеянии. Других прихожан в храме не было, даже нищие, напуганные дождём, не облепляли ступеней.
— Святой отец! — еле слышно прошептал Джованни, оказываясь на коленях позади священника. — Помогите мне — я согрешил.
Тот повернулся на голос и поначалу с удивлением рассмотрел флорентийца:
— Ты хочешь исповедоваться?
— Да, мне нужен совет! Я понимаю, что согрешил, мне стыдно, но я не могу понять — почему? И как успокоить душу?
— Я тебя слушаю, сын мой.
— Один знакомый подарил мне рубашку, — начал рассказ Джованни, стараясь облечь историю в более простую и понятную форму. — Очень красивую и дорогую. Он сам её один раз надевал, а до этого успели поносить его братья и прочие родственники. Мне эта рубашка очень понравилась и пришлась впору. Сегодня утром я её надел на себя, такую… праздничную, тёплую, приятную, и пошел в гости к своему родственнику. Тот увидел красоту моей одежды и сказал: «Можно и я надену на себя твою камизу, уж очень она хороша!». Я не смог ему отказать, мой родственник богат и знатен. И он ходил в моей рубашке по всему своему дворцу, ел в ней, спал в ней, с восторгом гладил, целовал. И мне показалось… я был, видно, ослеплён ревностью, что и моя рубашка благоволит к моему родственнику, льнёт к нему, гладит его, ласкает. Он вернул мою камизу, но у меня такое чувство, что заляпанную грязью. Будто не мою. Она перестала приносить мне радость, хотя и не виновата ни в чём. Я же сам ее отдал, а одежда… она же предназначена, чтобы её носили!
