Джованни не преминули вручить на руки его «крестника» — Джованни-младшего, сына Райнерия. Ребёнок вовсе не был похож на ангелочка: задумчивый, с большими залысинами на черепе, «фамильными» яркими глазами и постоянно мусолящий жесткий хлебный сухарь из-за режущихся зубов. Флорентиец попробовал его заинтересовать блеском серебряной монеты, но ребёнок ухватил пряди его волос и резко, до боли, дёрнул на себя. Угукнул и радостно заулыбался. Кьяра поспешила к ним с другого конца стола, чтобы спасти положение, но Джованни жестом её остановил. Ухватил младшего за вихрастый чуб и тоже потянул. Ребёнок перестал улыбаться, на его лице отразилось удивление, и он еще крепче сжал кулачок, получая в ответ от Джованни равнозначную боль. Волосы флорентийца были отпущены, но схвачены вновь, как только младший оказался на свободе. Эта игра повторилась несколько раз, пока ребёнок не захныкал и не запросился на руки к матери. Голову Кьяры скрывал чепец, но запускать под него пальцы и дёргать за волосы можно было без болезненных последствий.

Передавая ребенка в руки матери, Джованни невольно задержал взгляд на проёме открытой двери, после которой начинался тёмный коридор, ведущий в кухню. И готов был поклясться, что в его сумраке пряталась, скрытая тенями, фигура восточного раба, не сводящего с него глаз. Джованни подозвал к себе Али, занимавшегося тем, что доливал вино в кружки. Шепнул на ухо, чтобы никто не заподозрил, что он говорит на мавританском языке:

— Узнай у Халила — он сыт, вдоволь наелся? Если нет, то скажи, что я буду недоволен, если он станет голодать, чтобы держать свои кишки пустыми.

Али кивнул и исчез. Джованни отвлёкся на весёлый рассказ синьора Гвичарди, порядком раскрасневшегося от вина, о том, как один суконщик был обманут нищим монахом, попросившим у того всего лишь ленту, чтобы прикрыть наготу.

— Синьор, — зашептал Али на ухо. — Халил просил передать, что набьет брюхо до отвала, если его господин изволит отдыхать этой ночью. И еще просил дать ему чудодейственную мазь, которой ты его лечил в первый день плавания. Но он мне так и не сказал, что именно, ты, синьор, ему лечил.

— Занозу в пальце, — с равнодушным видом ответил Джованни, удовлетворяя любопытство Али. — Передай, что всё получит!

Их перешептывания не ускользнули от внимания гостей, и пришлось рассказать историю о чудесном исцелении сицилийского рыцаря молитвами Его Святейшества, за что тот подарил мавританского мальчишку Джованни, который всячески поспособствовал тому, чтобы просьба рыцаря дошла до понтифика. Слухи об осуждении францисканцев-спиритуалов уже долетели и до Флоренции и были восприняты по-своему: раньше в проповедях на площадях говорили о том, что ради спасения души необходимо отказаться от богатства и вести жизнь в крайней бедности, теперь же заговорили больше о делах милосердия и пожертвования, не осуждая каждодневных трудов для приобретения богатства. Изменение настроений означало внутреннее освобождение от гнетущих мыслей, что каждое заработанное сверх меры сольди таит в себе опасность приблизиться к роскоши, а не к спасению души.

— Я так рассуждаю, — заговорил Витторио Рамполли, делая размашистый жест рукой и обводя стол. Эта семья занималась изготовлением дорогой конской сбруи. — Я продаю свой товар в Болонью, Сиену, Урбеветери и Витербо, у меня известные клиенты. Если они могут заплатить на сотню сольди больше, то часть этих денег я могу потратить на новую одежду и обувь, часть — на свежее мясо. Заработают и сапожник, и мясник. И я еще смогу выделить долю от этих денег церкви святой Маргариты. А если мы все сложимся, весь наш приход, вот из таких остатков от прибыли мы сможем купить золотые подсвечники на алтарь. И все станут участниками богоугодного дела, чем кормить мнимых нищих и всяких беглых монахов! Монахи должны жить в монастырях, молиться. И это — их главная работа!

Речь синьора Витторио была радостно поддержана. Джованни украдкой взглянул на свою мать. Фиданзола улыбалась через силу, сминая в руке край своего платка. Ее стало жалко: их семья насильно стёрла воспоминания о Стефано из своей жизни. Мать сходила с ума в молитвах и напрасных надеждах. Нерастраченные силы, которые раньше предназначались на волнения за одного сына, переполняли ее, и Фиданзола теперь вознамерилась устроить благополучную судьбу своего второго сына. Джованни нахмурился, чутко ощущая, что простым разговором всё это не закончится: «Я вспомнила! — донеслась до него реплика синьоры Гвичарди, — дочь моей сестры недавно овдовела, от предыдущего брака остались две девочки, а её отец, то есть муж моей сестры, он в Пистойе нотарием работает, как раз будет не против. Там и приданое хорошее».

Джованни вновь устремил своё внимание в тёмный проём, но там было пусто. Отвернулся, пытаясь сосредоточиться на разговоре Райнерия-старшего с младшим Гвичарди о предполагаемых поставках зерна и рассуждениях, будет ли этот год урожайным.

— Вот, попробуй сладкое! — Пьетро внезапно оказался у него за правым плечом и подсунул под руку маленькое деревянное блюдце с запечёнными в тесте сухими яблоками в меду. — Райнерий ждёт у входа в дом, нужно поговорить.

Они расположились снаружи за небольшим столом прямо напротив освещенного окна харчевни. Изнутри доносился громкий гул голосов и отдельные фразы, способные надёжно скрыть то, о чём пойдет разговор между братьями. Джованни обеспокоился, что его сейчас попросят покинуть родной дом из-за содомии, но речь пошла совсем о другом. Братья хотели знать, что он думает об исчезновении Стефано: жив или мёртв?

— Молитесь как об усопшем, — уверенно ответил он. — Стефано сел на корабль, плывущий на Майорку, корабль утонул во время шторма, никто не выжил. Не спрашивайте меня, как я узнал, но наш брат — погиб.

Братья выглядели расстроенными. Замолчали надолго. Затем Райнерий вновь заговорил:

— Отец хочет, чтобы ты остался жить во Флоренции. Открыл с Пьетро нотариальное дело. У тебя есть право работать нотарием, вступишь в гильдию, сделаешь Пьетро своим помощником. Отец собрался поговорить с синьором Моцци, чтобы тот ссудил вам денег и оказал покровительство. В нашем доме уже лежит одно обязательство от синьора Моцци, что тот оплатит твоё обучение в университете. Если он так хочет дать тебе денег, то ты можешь их забрать иным путём.

— Как здоровье синьора Моцци? — недовольный этим общим семейным замыслом Джованни решил переменить тему. «Райнерию постоялый двор, Пьетро — своё дело». И опять родная семья собирается, себе в угоду, принести в жертву мечты именно Джованни.

— Ходит с палкой, но почти полностью выздоровел. Уж очень крепкий старик! — восхитился Райнерий и продолжил рассуждать дальше. — Но ты не ответил. Зачем тебе Болонья? Чтобы получить диплом лекаря, а потом вновь искать себе место? Спать с покровителями? У тебя будет своё дело! Не хочешь заводить семью? Сделай своим домом башню. Пожалуйста! Тебя никто не упрекнёт, что ты творишь грех с рабом-мавром!

— Каким мавром? — удивлённо встрял Пьетро. — От меня опять что-то скрываете?

— Не скрываем! — убедительно ответил Райнерий, показывая пальцем на брата. Джованни только плечами повёл. — Вот Джованни теперь уважаемый человек, телом своим не торгует, слугу-мавра содержит. Не мальчика, мальчик второй, а первый — тот парень, которого ты на кухне видел, тебя постарше.

— А-а-а… — многозначительно протянул Пьетро.

— Проклятие! — простонал Джованни и схватился за голову. — Хотел бы я помочь, хоть чем-то, но…

— А ты не торопись! — вкрадчиво продолжил Райнерий. — Подумай! Я матери скажу, чтобы с женитьбой к тебе не приставала. В родном городе куда уж проще жить, чем скитаться. Подумай, мы не торопим. К синьору Моцци сходи, спроси у него совета. Доберись до него раньше, чем отец придёт уговаривать. Может быть, сможем все как-то договориться! А теперь вернёмся, чтобы нас не хватились, — он дружески похлопал Джованни по плечу.

Гости разошлись ближе к полуночи. Мужчины семьи Мональдески дружно убирали столы, расставляли по местам, иногда толкаясь, тащили пустые блюда в сторону кухни, где Фиданзола мыла посуду в большом тазу. Халил помогал — вытирал чистые чашки полотенцем. Кьяра уже давно ушла в комнаты укладывать детей спать и позвала Али с собой. Затем Пьетро остался в общем зале подметать пол. Райнерий расставлял посуду по шкафам. Родители тоже отправились спать.