Однако его следующие слова опять перевернули все с ног на голову.

— Знаешь, мне впервые так страшно было сказать что-то своей девушке, — произнес вдруг Глеб, усмехаясь. Но невесело, будто с насмешкой над самим собой. — Глупо как-то. Как представлю, что нужно сказать тебе, что я уеду, что мы не будем видеться каждый день, и ты не будешь списывать у меня алгебру, потому что вместо того, чтобы слушать объяснения, читала очередную книжку про этого твоего Доктора… Мы ведь и встречаемся каких-то пару месяцев, а мне все равно страшно представить, что будет после выпускного. Когда наступит сентябрь, и я приду в новую аудиторию, а тебя там не будет.

Сдавленный вдох вырвался из ее груди. Варя крепко сцепила руки, до боли впиваясь ногтями в нежную кожу запястий, боясь пошевелиться. Ей не послышалось? Глеб действительно произнес это? Где-то глубоко в душе шевельнулось что-то теплое, что-то едва осязаемое в холоде ночи, но такое приятное и родное.

А Глеб продолжал говорить, тоже опустив голову, будто если повернется, то что-то хрупкое, чему ни он, ни Варя не решались дать название, едва появившееся в полном напряжении воздухе, исчезнет.

— Знаешь, я весь этот месяц отказывался верить, что мне правда придется уехать. Эта учеба… Она еще так далеко, перед ней столько всего! Нам ведь еще школу нужно закончить, сдать экзамены, отметить этот гребаный выпускной, на который ты не хочешь идти. А потом как-то стукнуло в голову, что если я тебе не расскажу, если не буду думать об этом, то этого и не случится. — Глеб хрипло рассмеялся и пожал плечами. — Да сам знаю, глупо это. Вот такой я: глупый и трусливый.

Варя сцепила пальцы еще сильнее, будто заставляя себя молчать, но на деле борясь с щипающими глаза слезами. То, что говорил Глеб, было таким… Таким трогательным. Варе хотелось броситься к нему в объятья, обнять его так крепко, как только она могла, и сказать, что нет, она совсем не думала, что он глупый или трусливый.

Но что-то останавливало ее. Она даже не могла понять, была ли это свежая еще обида или собственный страх показаться нелепой. И она оставалась на месте, делая маленькие, судорожные вдохи из-за того, что сжималось в груди болезненным спазмом сердце.

Глеб вздохнул и резко встал, отталкиваясь коленом от кровати. Варя почувствовала, как матрац отпустило давление, и ее слегка подкинуло вверх.

— Ладно, — произнес Глеб грустно. — Я пойду. Я вижу, что ты не… Короче, пойду я.

Он пошел к двери, а Варя внезапно поняла, что не хочет этого. Все что угодно, лишь бы Глеб не уходил сейчас, ведь если он выйдет за дверь, то… То будто бы он исчезнет из ее жизни прямо сейчас, а не через несколько долгих месяцев. И так тоскливо и пусто стало от этой мысли, что Варя не выдержала.

Глеб уже взялся за ручку, когда до него донесся тихий сдавленный голос, хриплый от того, что она долго молчала.

— Останься.

Глеб вздрогнул, замер, потом повернулся, не отпуская ручку. В темноте его лицо казалось совсем юным, а волосы белели в отблеске света словно призрачные.

— Что? — переспросил он так, будто боялся ослышаться.

Варя откашлялась, прижимая к себе одеяло.

— Не уходи. Пожалуйста.

Глеб, не спрашивая больше ничего, стремительно подошел к ней и, опустившись на кровать, молча сгреб Варю в объятия и прижал к себе, обвивая руками. И, пожалуй, впервые в жизни Варя даже не заметила, что футболка от этого задралась и сбилась, а одеяло сползло, открывая голые ноги.

От кожи Глеба пахло ароматом геля для душа — того, странного, который активно рекламировали по телевизору и за которым он ездил аж на другой конец Москвы. А под этим запахом — лимон и мята, такие привычные, такие Глебовские. Варя вдохнула эту смесь запахов глубже, утыкаясь носом в ямку на шее, и внезапно почувствовала, как отпускает напряжение. Не до конца, но все-таки немного.

— Я не обиделась, — пробормотала Варя, закрывая глаза и чувствуя, как бьется сердце Глеба. Он недоверчиво отстранился, но Варя только крепче прижалась и повторила: — Я не обиделась. Я просто… Я не понимала, почему ты мне ничего не сказал. Ведь я имею право знать, что человек, который… — она запнулась. — Что ты скоро исчезнешь из моей жизни, и я никак не могу этого изменить.

— Ну что ты говоришь, — ответил Глеб, поглаживая ее по голове. — Я не исчезну. Это ведь не космос какой-нибудь… Телефоны никто не отменял. Да и я буду приезжать обратно так часто, как только смогу… Да и вообще, не думай об этом. Все может пойти совсем по-другому.

Варя вздохнула. Говорить ничего не хотелось. Зачем разрушать этот момент своими сомнениями в том, что у них с Глебом есть какое-то осязаемое будущее? Ведь после школы их ожидает совсем другой мир, такой огромный и новый. Новые места, новые люди, новые интересы.

Помнится, еще до всей этой истории, она спрашивала Алю о ее школьных друзьях. Госпожа психолог всегда была компанейской особой, и среди одноклассников была одной из главных заводил. Когда Варя была готова слушать, Аля с огнем в глазах рассказывала про их коллективные попойки и выходки, про бурную школьную жизнь, частью которой Варя никогда не была.

Они клялись друг другу в вечной дружбе, ведь тогда это еще было модно, обещали перезваниваться каждую неделю и встречаться на «их» месте хотя бы раз в месяц. Однако действительно общалась Аля только с одной подругой, которая, в общем-то, с ней в школе не водила особой дружбы. А те «друзья-на-век» разбежались почти сразу. И не потому, что правда того хотели, просто жизнь развела их в разные стороны. Теперь они виделись хорошо если раз в год, на ежегодной встрече выпускников, и смотрели на то, как постарели их когда-то юные одноклассники.

Варе очень не хотелось думать, что это случится и с ней. Она только-только обрела что-то, похожее на друзей. Слишком поздно, если задуматься. Но от этого становилось не легче.

*

Просыпаться утром было… странно. Будильник, заведенный на половину шестого утра, прозвенел привычной раздражающей мелодией, и Варя сонно потянулась на звук, пытаясь нашарить упрямый телефон, безжалостно наращивающий громкость. Нашарила его под подушкой, не глядя нажала на кнопку, уткнулась носом в подушку…

Над ухом раздалось сонное невнятное бормотание. Потом кто-то обнял ее сзади и прижал к горячему телу холодной рукой. Это сработало куда лучше будильника. Варя мгновенно вынырнула из дымки сна и открыла глаза. И тут же на нее навалились воспоминания о предыдущем дне.

Глеб так и не ушел, после того, как они поговорили. Да и Варя была не то чтобы против. Ей не хотелось отпускать его, пусть даже просто в другую комнату. Они так и уснули вместе, в обнимку. Вчера это не казалось чем-то из ряда вон выходящим, но теперь… Они лежали под одним одеялом, футболка, заменявшая ей пижаму, сбилась и задралась до пояса, а рука Глеба лежала у нее на груди, что вызывало приступ бунтующих мурашек. И было еще кое-что, что заставляло ее краснеть от смущения: Варя чувствовала, скажем, местом пониже спины, все подробности анатомии Астахова. В голову услужливо влезла сцена из «Предложения», когда Райан Рейнольдс разводил руками и говорил: «Это утро!».

Сон слетел, как будто его и не было. В комнате царил полумрак наступающего утра. Извернувшись, Варя увидела за окном темно-серое небо, затянутое густыми облаками. Рассчитывать на солнечную погоду не приходилось. Перед мысленным взором пронеслась промозглая весенняя погода, слякоть, мороз, мокрый снег, смешанный с дождем, будто времена года так и не определились, чего они хотят… Вылезть из кровати не хотелось совсем.

Впервые в жизни Варя проснулась в кровати с парнем. Эмоции это вызывало… противоречивые. С одной стороны, ей было тепло и уютно, а тихое дыхание над ухом убаюкивало. С другой… Это все было так возмутительно неприлично, что только и оставалось, что краснеть да молча, про себя, возмущаться своим собственным поведением. Молча — потому что ведь правда приятно. Поэтому и возмущаться оставалось исключительно для вида.