— Мы? Кто это — “мы”? — подозрительно спросил Мортимус. Он уже почти знал ответ — наверняка какая-то группа далеков-ренегатов, или…
— Культ Скаро, — процедил сквозь зубы Сек.
А, какой-то культ. У далеков? Еще интереснее. Хотелось выспросить подробнее, но реальность снова вздрогнула, машины впереди раздвоились, и Мортимус зажмурился, пытаясь вернуть все как было. Он притормозил и остановился у тротуара. Приемник противно зашипел, щелкнул и снова заиграл — на этот раз “Нью-Йорк” Синатры.
Мортимус повернулся к Секу, положив локоть на спинку сиденья. Прохожие останавливались, пытаясь заглянуть в машину, но тут же отвлекались и шли мимо. Разница временных потенциалов влияла на восприятие окружающего, заставляла забывать об увиденном. Мортимусу и самому приходилось все время сосредотачиваться, чтобы не терять нить нужной, правильной реальности — а ведь они даже не въехали под купол! Разряд северным сиянием переливался впереди. Если они въедут туда, назад пути не будет.
Рассогласованная реальность размажет его, как червя между пальцами!
— Покажешь? — спросил Сек.
Мортимус поднял руку и кивнул.
О Господи, это же безумие — пытаться коснуться разума далека! Это же…
Прикосновение обожгло разрядом, острым, сухим и болезненным. Его несло по черному, лакированному, словно облитому нефтью, нефтью и жидким полихлорвинилом лабиринту. Стоп. Стоп!
Страх и любопытство, текучие, как ртуть, блестящие, глубокие и вязкие. Нет! Только то, что надо — ничего чужого, лишнего! Страх отхлынул, любопытство отдернуло поблескивающие щупальца. Временной кирлиан-эффект, пульсирующая мертвая радуга с острыми зубцами заставила чужие эмоции отойти в сторону. Картина, которую видел он сам — с его, Мортимуса, ощущениями, его пониманием и принятием, полетела вперед. Страх усилился, любопытство хлестнуло длинными, извивающимися тентаклями…
Хотелось посмотреть, что там дальше — бесконечные неисследованные пространства чужого разума, непонятные и безумно интересные, лабиринт незнакомых доселе чудес и ужасов, одно не отличить от другого. Вечность открытий! Любопытство осторожно, почти ласково коснулось его. Нет, нельзя! Нельзя показывать ему…
Мортимус резко выдохнул и опустил руку. Посмотрел на ладонь, словно там мог остаться ожог. Сек ощупал лицо, покачал головой.
— Ты тоже боишься, таймлорд, — хрипло сказал он.
— Только идиоты ничего не боятся, — прошептал Мортимус, едва разжимая губы.
Он тронулся, “хорьх” покатился вперед по неожиданно опустевшей, широкой, как река, улице. Барьер приближался, окрашивая мир в странные, неестественные цвета.
— Говори о чем угодно, — попросил Мортимус. Руки крепко сжимали руль. — Просто говори. Спрашивай. Мне надо. Ехать. Вперед.
— Почему ты стал ренегатом? — спросил Сек. Его щупальца все так же не шевелились, застыли, и это слегка напрягало. Хотя куда уж сильнее!
— Я не ренегат. Я диссидент! — не задумываясь, ответил Мортимус. Сердца на секунду пронзило острой иглой боли — и тут же все прошло. — А! Разве трудно понять? Ничего нельзя. Сиди и смотри. Даже на агентство работать — тоже сиди и смотри, а вмешивайся только тогда, когда иначе никак. Никаких, упаси Господи, экспериментов. Никакой настоящей науки! Это чудовищное болото! Один мой товарищ писал диссертацию — изучал историю войн и агрессивное поведение высших гуманоидов. Думаешь, много материалов он сумел собрать? Ха! Эксперименты запрещены! Голая теория и ничего больше!
Он замолчал. Сек спокойно кивнул, словно соглашаясь.
— А как смог скрыться от войны? — спросил он.
Красное море барьера осталось позади, он расступился перед ними и захлопнулся за спиной, прямо по библейским канонам. Приемник быстро забормотал, зашипел, голоса бились в динамиках, голоса из другого времени, голоса тех, кого, может, и не будет. Никого не будет.
— Сменил генетический код… отчасти, — ответил Мортимус и прикусил губу. Это было… больно, унизительно и страшно, это отобрало столько сил и возможностей, но зато спасло жизнь, и память удалось сохранить, к счастью, арка-хамелеон сдалась и позволила это сделать. — Прожил так до регенерации. Состарился за каких-то жалких пятьдесят лет! Мелочь!
Он вильнул в сторону, уворачиваясь от неожиданно возникшего на дороге красного маленького автомобильчика — но тот тут же растаял. Временная аномалия — ее островки здесь повсюду. Надо быть внимательнее. Надо держать направление — а машину теперь почти несло вперед, туда, где их ждали, где они были нужны.
Сек снова кивнул. В нем таились те самые неизведанные глубины, черный лабиринт, возможности и силы, которые он отдал… за что?
— Ты не жалеешь, что стал таким? — спросил Мортимус. — Наверное, раньше тебе не нужно было читать что-то, тратя время, есть, спать… Не трудно?
Сек дернул плечами, покачал головой и улыбнулся — искренне, совсем по-детски.
— Сначала было трудно, — сказал он. — Никак не мог привыкнуть. Я ожидал синергетического эффекта, и он превзошел все ожидания. Он все искупает с лихвой, любые потери. Огромные преимущества и возможности. Понимание. Сотрудничество. Эмпатия и альтруизм действительно эволюционно значимы.
— Сколько тебе лет?
Сек замер.
— Каких? Скаро? Земных? — растерянно спросил он. — Галлифрейских? Я не знаю. Никогда не считал. Много. Очень много, наверное. Продолжительность жизни не имеет значения. Имеют только опыт и знания.
Мортимус поджал губы. Далеки бессмертны — по крайней мере, никто не знал, сколько именно они живут. Они сами, оказывается, не знали.
— Но сейчас-то тебе придется считать.
— Наверное, — ответил Сек. — Хотя продолжительность жизни мы планировали сделать сравнимой с вашей. Но жизнь кажется длиннее. Время течет иначе… Я не могу объяснить, это слишком трудно.
— А ты, значит, отдал голос за ножки, — пробормотал Мортимус. Впереди показалась Парижская площадь — Бранденбургские ворота — значит, они уже совсем близко. Приемник бесился и шипел, а потом вдруг щелкнул и запел низким женским голосом про сладкие сны. — И за бессмертную душу впридачу.
— Не понимаю, о чем ты, — отрезал Сек и сделал радио громче.
— О том же, о чем и ты, — сказал Мортимус. Машина сбавила скорость, подъезжая к повороту. — Видишь? Это Бранденбургские ворота. Когда-нибудь через них будет проходить бетонная стена, которая разделит город пополам, но сейчас еще нет.
И будет ли когда-нибудь? Сейчас Мортимус сомневался в этом. Несостоявшаяся реальность накладывала на все свой отпечаток. Никакой Берлинской стены, никакого ее падения. И в то же время он помнил об этом, и действительность поддавалась его воспоминаниям.
Это было очень трудно — удерживать в памяти правильное будущее.
Автомобиль медленно свернул вправо, улица ощетинилась серыми зданиями, тяжелыми и монументальными, словно эпос о Нибелунгах. Воздух над ними дрожал, как от сильного жара, будто и не осень была, а разгар лета где-нибудь в Калифорнии.
— Хочешь когда-нибудь вернуться домой? — спросил вдруг Сек.
Мортимус сжал пальцы на руле и на мгновение зажмурился.
— О да, очень, — тихо ответил он. Честность, такая непривычная, жгла под языком.
— Я тоже, — прошептал Сек. — Только не могу. И не смогу.
— Думаешь, у меня получится? — фыркнул Мортимус и осекся. Воздух над дорогой заколебался сильнее, заволновался, как вода. Из-за поворота вырвался мотоциклист и пронесся мимо, обдав его информацией, чувствами, безумием и жаждой убийства. Пострегенерационной горячкой. За его, вернее, ее спиной лоскутами расползалась реальность. Как ножом по ткани. И прямо по разрыву, не давая ему срастись, пронесся следующий — рыжие, яркие волосы полоскались на ветру. Приемник заорал и выключился, улица задрожала, дома зашатались — нет, просто заколебались от ветра, как волосы, как листья деревьев. Люди исчезали и появлялись на тех же местах. Машины выезжали из дыр, тормозили и растворялись в воздухе. Пели клаксоны.
О, Боже всемогущий! Нет! Их трое? Мимо промчался еще один мотоцикл, рвущий реальность в клочья. Что на нем ехало? Андроид? Теперь понятно, почему тут такое творится! Доктор? Даже если он здесь, то не сможет заткнуть все дыры. Просто не успеет, даже если бы очень хотел. У него своя цель. Не менее, кажется, трудная.
