Прежде чем оставить гостей племени в покое, команчи заставили их обойти типи по часовой стрелке, повторяя движения танца, потом Падающий Дождь, неизвестно откуда возникший вдруг в толпе собратьев, подошел вплотную к Ричарду, провел пальцем по его щеке, нанося красные ритуальные полосы, потом проделал то же самое с Тексом и юным сыном вождя. И только после того, как ритуал свершился, все индейцы, как по команде, замолкли, повернулись и разошлись по своим жилищам. Наступившие сумерки поглотили их фигуры так же быстро, как огонь проглатывает пучок сухой травы.

Ричард уже вошел в типи и, откинув полог, терпеливо ждал, когда это же сделают Текс и Лунный Олень. Пропустив индейца вперед, ковбой задержался на пороге, заглянул в глаза мужа и еще раз испытующе спросил его:

— Ты правда не против того, что он побудет сегодня моим омегой? — а потом вдруг дерзко добавил — Хочу, чтобы ты смотрел, как я возьму его.

По губам Ричарда скользнула улыбка, полная горькой иронии; он ничего не сказал вслух, поскольку не хотел ни разочаровывать Текса, ни лгать о своих переживаниях. Перспектива безучастно смотреть, как любимый обнимает чужого юношу, постепенно подчиняет своей страсти и проникает в его тело, ни капли не радовала.

Но Даллас готов был пойти на жертву, чтобы вернуть своеобразный долг чести — во время их неудавшейся брачной ночи, Текс обвинил мужа, что тот насильно наградил его меткой и не дал никакого выбора. Это обвинение, вроде бы, не имело никакого значения в свете последних событий, но оно задело душу Ричарда гораздо сильнее, чем можно было предположить. Сгорая от любви, он по-прежнему не питал иллюзий в отношении человеческой натуры и не был склонен идеализировать супружество. Любая страсть со временем остывает, и прежде чем ветер судьбы раздует влечение снова, прежде чем два сердца свяжутся нежной и глубокой дружбой, не знающей пресыщения, и брачная постель откроет тайны зрелого блаженства — мужья успевают причинить друг другу немало боли, а то и вовсе разочароваться в поспешном выборе…

Декс не хотел, чтобы однажды, в плохую минуту, его возлюбленный швырнул ему в лицо тот же самый гневный упрек: «Ты никогда не давал мне выбора!» — и если ему суждено было получить наказание за учиненное насилие, пусть это случится побыстрее, и здесь, на землях команчей, где умели заговаривать боль, и любые раны заживали быстрее…

Альфа предпочел ничего не объяснять словами и ограничился тем, что кивнул головой и обнял своего ковбоя, побуждая сделать собственный выбор и принять последствия.

Из глубины типи долетел певучий голос Лунного Оленя: он больше не видел причин откладывать наслаждение и призывал Белого Ездока предаться любви. Свидетель в лице Черного Декса нисколько не смущал прекрасного омегу — ведь на землях команчей все знали, что сильный альфа и старший муж полностью вольны поступать, как им заблагорассудится, разрешать или воспрещать младшему супругу, что пожелают, как пожелают и с кем пожелают. И еще Лунный Олень знал, что даже самый сильный и властный альфа, если только он умен, не станет противиться предсказанному, ибо все, что должно совершиться, неумолимо свершается…

Молчание Ричарда можно было истолковать, и как отказ, и как согласие. Хотя в глубине души, той своей частью, что обладала чуткостью омеги, Текс знал — Далласу было досадно видеть, как его истинный выбирает для ночи любви кого-то еще, кроме него. Но гордость альфы, которого и так слишком долго держали на вторых ролях, не позволила ему пойти на попятный и спровадить индейца. Им с Далласом еще предстоит много ночей провести вместе, но будет ли у а-Сойера возможность почувствовать себя с ним таким же альфой, он не знал. Он даже не мог пока заговорить с ним об этом, не то, что предложить поменяться ролями и да… сделаться альфаложцем.

А здесь и теперь его ждал прекрасный и невинный омега, ждал так, как он сам в свое время ждал своего истинного. И Текс, с благодарностью приняв молчание Ричарда за согласие, поступил так, как ему диктовали его сиюминутные желания, отмахнувшись от мысли, что его легкомысленный выбор ранит чувства и гордость альфаэро. Поцеловав его и шепнув «люблю тебя», он шагнул в полумрак типи, к темной тени, выделяющейся на светлых шкурах, застилающих ложе. Запах дикого меда и роз усилился, и Лунный Олень, поймав его за руку, поднес к губам ковбоя свои пальцы, покрытые густым, как тот самый мед, секретом:

— Лунный Олень открыт для тебя, Белый Ездок. Не медли же, исполни назначенное богами и духами.

Текс облизал пальцы — вкус юноши взволновал его едва ли не сильнее запаха — и торопливо принялся избавляться от одежды. Сын вождя уже был обнажен, если не считать амулетов на его груди и кожаных браслетов на руках, и волос, которые окутывали его черным плащом почти до пояса. Он помог Сойеру справиться с сапогами и джинсами, и вскоре они растянулись на узком ложе, оглаживая и исследуя друг друга. Член Текса уже полностью распрямился и жаждал оказаться внутри тесного отверстия, истекающего нектаром цветения. Но он помнил о том, что юноша был никем не тронут, как и он сам еще недавно, значит, его вход следует подготовить и слегка растянуть…

Индеец лежал на боку, слегка раздвинув ноги, пока его пальцы, влажные от любовного сока, скользили по коже Текса, вычерчивая на ней какие-то неведомые узоры или рисунки, и его небольшой, как у омеги, член, тоже уже стоял, покачиваясь в такт движениям рук. Сойер опустил на него ладонь и принялся поглаживать его и мошонку, как делал бы это самому себе или Ричарду. Но омега удивленно взглянул на него и, положив сверху свои пальцы, уверенно передвинул кисть Текса ниже, как раз туда, где у омег и альфа-омег находилась тайная щель во врата плодородия…

— Ты что? Ты хочешь, чтобы я тебя… прямо туда? — обескураженно спросил Текс, вовсе не ожидавший такого поворота.

— Ты не хочешь? Тебе не нравится Лунный Олень? — темные глаза команча расширились и его брови взлетели вверх, придав лицу какое-то совсем детское выражение.

— Нет, ты мне нравишься, очень… просто если мы это сделаем так, то… то у тебя может случиться ребенок…

— Ребенок? — это слово как будто было индейцу незнакомо, и Текс даже сел и показал ему жестами, как если бы у него на руках был младенец:

— Ну да, ребенок, малыш… маленький человек.

— А, онаа! — на своем языке произнес индеец и радостно кивнул — Да, все так.

— И ты что же… хочешь от меня ребенка?

— Так сказали духи. Они прислали тебя сюда, чтобы ты дал мне онаа. — индеец улыбнулся и кивнул, чтобы странный бледнолицый понял его и они продолжили. Но Текс вдруг ярко вспомнил Тони и его сына, и обернулся, ища Ричарда. В таком важном вопросе он не мог не спросить его совета.

Даллас сидел на соседнем ложе, Сойер смутно видел его силуэт в полумраке типи, но если глаза его подводили, не давая рассмотреть выражение лица любимого, то ушам и голосу тьма не была препятствием:

— Дик, Лунный Олень хочет, чтобы я сделал ему ребенка! У него, похоже, полный цвет…

— А я тут при чем? — немного нервно усмехнулся альфаэро, занятый раскуриванием трубки. — Если тебе и в этом нужна моя помощь или компания — нет уж, уволь… Справляйся сам. Обрюхатить течного омегу в полном цвету, такое же плевое дело, как пару раз затянуться.

Трубка у него как раз задымилась, и Даллас выпустил в темноту клуб ароматного дыма: это позволяло отгородиться от любовников прозрачной завесой, и хоть немного приглушить терпкий и дразнящий запах возбужденного Текса и приторно-сладкий запах омеги, от которого Далласа уже тянуло блевать. За несколько минут, прошедших с начала действа на соседнем ложе, альфа успел сто раз проклясть свою дурацкую щепетильность и пожалеть о разрешении, данном младшему мужу, но забрать слово назад Черный Декс не мог.

Ричарду, похоже, было все равно, ну или он снова оставлял это решение Тексу. Ковбой молча кивнул, внутренне согласившись с тем, что Дик ему здесь точно не помощник, и решение придется принять единолично. Самолюбие Сойера несколько царапнуло то, что Даллас, согласившись с его выбором, сам предпочел отстраниться, хотя мог бы стать третьим на ложе, и получить самого Текса так же верно, как если бы они были с ним вдвоем. Но раз альфаэро была сейчас милее компания трубки, что ж… он тоже уважит его выбор.