- Ты называешь дочку ночной фиалкой? - позади неё раздался удивлённый голос Эдварда.

Белла обернулась к нему и замерла, на какое-то время растерявшись и не зная, что ответить.

- Благодаря одному мужчине, эти слова стали для меня олицетворением самой нежности и любви, - наконец произнесла она, глядя в его погрустневшие глаза.

- И все эти годы ничто не отзывалось болью в душе, когда ты произносила их вслух? - Каллен приблизился к ней вплотную и взял её руку в свою, мягко погладив большим пальцем тёплую ладошку любимой.

- Отзывалось. Может, как раз поэтому мне и хотелось, чтобы Мелл была моей ночной фиалкой…

Это была чистая правда, но, увы, не вся. Сейчас Белла, как никогда, была близка к признанию, однако какая-то незримая сила останавливала её, не давала дойти в своей искренности до конца, словно кто-то невидимый зажимал ей рот ледяной рукой. Да, она пообещала себе вчера, что сегодня расскажет Эдварду о дочери, но в действительности каждая новая минута, проведённая рядом с ним, делала это признание всё труднее, даже невозможнее - как прыжок с отвесной скалы. И сейчас Белла уже горько сожалела о том, что не рассказала всё Каллену ещё прошлым вечером.

- Иди ко мне, моя маленькая, - нежно прошептал Эдвард, откладывая ноутбук в сторону и бережно усаживая любимую к себе на колени.

Его руки мягко гладили её спину, а губы трепетно блуждали вдоль шеи, то спускаясь к ключице, то вновь поднимаясь наверх и смыкаясь на чёрной жемчужине родинки, притаившейся за ушком.

Закрыв глаза и прижавшись к Эдварду плотнее, Белла вздохнула, понимая, что подходящий для признания момент снова безнадёжно упущен.

***

Надену красное… Из вазы на столе

Достану розу, приколю заколкой.

Станцуем танго? Танго на стекле!

Станцуем на бутылочных осколках?

В окно стучится дождик мотыльком,

В ночи грустит о чём-то безответно…

Станцуем танго? Танго босиком -

На красном шёлке крови не заметно.

Как страстно манит вскинутая бровь,

И сердца стук закладывает уши.

Станцуем танго? Лучше ноги - в кровь,

Чем без конца друг другу резать души!

Лариса Самойлова

На часах было два часа ночи, когда Белла внезапно проснулась. Она и сама не знала, что именно её разбудило. Просто вдруг открыла глаза, тяжело дыша, словно вынырнула из-под толщи воды.

В комнате было так тихо, что Белз отчётливо слышала, как шуршат занавески на окне, и позвякивают о стёкла опущенные жалюзи. Тихо… мирно… спокойно…

Простыни сбились вокруг переплетённых ног, обвив двух влюблённых подобно кокону. Она лежала в объятьях Эдварда – тот спал, уткнувшись носом в её шею, его дыхание было тёплым и родным. В тусклом свете ночника Белла пристально всматривалась в любимое лицо, впитывая каждую черту, словно губка. Каллен улыбался во сне – ему снилось что-то хорошее.

– Белла… - едва слышно выдохнул он и крепче прижал её к себе. Ему снилась она…

Порыв ветра ворвался в окно, громко стукнув жалюзи и разбавляя духоту комнаты приятной прохладой. Ветер перешёптывался с занавесками, шуршал нежности жасмину на распахнутой настежь террасе – как раз напротив раскрытой двери спальни, - ветер срывал всполохи дурманящего аромата, играл со ставнями окна. Он безраздельно хозяйничал, думая, что все давно спят.

Белла чувствовала нечто особенное, волшебное и сиюминутное, что-то растворённое в воздухе и в аромате кремово-бархатных цветов. Повинуясь внезапному порыву, она тихонечко высвободилась из рук Эдварда, поправила сбившиеся простыни и легонько коснулась уголка улыбающихся губ любимого. На носочках, осторожно, боясь спугнуть тишину ночи, Белла вышла на террасу – тихая, волшебная ночь!

Белз подошла к перилам, коснулась тугого бутона цветка, который только готовился распуститься утром. Он был плотным, уже подёрнутым первыми каплями предрассветной росы, что подобно бриллиантам мерцали в темноте.

– Белла… - услышала она тихий голос Эдварда, донёсшийся из спальни.

Решив, что он проснулся и заметил её отсутствие, Белз поспешила вернуться в комнату.

Эдвард спал, перевернувшись на живот и обхватив руками её подушку, будто это была сама Белла. Простынь прикрывала лишь ноги Каллена, и в свете ночника она впервые увидела его обнажённую спину. Её взгляд зацепился за то, чего никогда прежде там не было: внизу спины белели рваные мазки шрамов. Они были разных форм и расчерчивали свой, только им ведомый, узор. Их было много, и они буквально вопили о той физической боли, что испытал Эдвард, о том, что сделало его таким, отняв возможность ходить, жестоко вырвав его из жизни Беллы, решив всё за него, за неё – за них!

Белз села на край кровати и приблизилась к Эдварду. Его шрамы притягивали её взгляд, как магниты, они будто молили: «Дотронься, почувствуй, пожалей!..»

Она водила кончиками пальцев вдоль каждой нити, из которых были сотканы рваные линии – эти линии выжигались сейчас и на её сердце, они вплетались в её собственные шрамы, будто клубок сматывался… клубок из рваных нитей. Белла дотрагивалась нежно, гладила, едва касалась их губами, словно боясь причинить боль. Больше всего на свете ей хотелось стереть их со спины любимого, заговорить их, уговорить исчезнуть, будто ничего и не было, не было, не было! Кристально прозрачные слезинки капали из глаз Беллы и с дрожащим хрустальным звоном падали на шрамы, омывая их.

Каллен вздрогнул и, обернувшись, испуганно посмотрел на любимую:

– Белла, ты что?..

– Эдвард… - срывающимся голосом выдохнула она. - Так много шрамов… я не видела, не замечала… столько боли, Господи!..

Он перевернулся на спину, перехватил её ладонь и поднёс к своим губам, целуя каждый пальчик.

– Ну что ты, маленькая моя?.. Не плачь, шшш… успокойся, - подтянув Беллу к себе, зашептал Каллен. – Всё в прошлом… уже не болит… совсем не болит… не плачь, моя хорошая, не надо…

Эдвард гладил лицо любимой, целовал, собирая солёные слезинки губами, убаюкивал и успокаивал, будто дитя.

- Моя хорошая, ну, что ты, что? - он приподнял пальцем подбородок так, чтобы прочесть в её глазах то, что она не могла сказать из-за слёз и всхлипов. – Милая, родная… – горячо шептал Эдвард.

Он целовал веки, лоб, щёки, ресницы с каплями слёз, лаская изгиб скул, спускаясь к подбородку, задевая уголки дрожащих губ. Это был океан нежности… Белла чувствовала себя плывущей в волнах ласки… Она цеплялась за любимого, хватала каждый его поцелуй, каждый жест, каждое движение. Родные руки обнимали её, не оставляя между ними и дюйма пространства. Эдвард склонил голову к плечу любимой, потерся носом о ключицу и чувственно прикусил тонкую беззащитную косточку – Белла вздрогнула, ощущая, как желание, будто морок, начинает овладевать её сознанием.

Она выгнула шею, словно приглашая его, рука взметнулась к шёлковой лямке сорочки, спуская её, обнажая тело и душу. Пальцы Эдварда очерчивали полукружия – в каждом жесте читались любовь и желание… не страсть, что сжигает, не оставляя даже пепла, а согревающий сердце огонь свечи.

Его руки путались в тяжёлых локонах каштановых волос, он пропускал их сквозь пальцы, подхватывал, поглаживая завитки, вдыхая неповторимый аромат любимой, окружая себя ею… Вздох, поворот, изгиб…

Когда их тела стали единым целым, лишь по хрустальным переливам её стонов в симфонии его вздохов можно было понять, что их двое, – настолько тесно они вплелись друг в друга. Томно, медленно, терзающе нежно, бесконечно желанно…

Когда сбившееся от любви дыхание совсем успокоилось, Белла отстранилась от Эдварда и, подчиняясь странному, необъяснимому порыву, коснулась кончиками пальцев половинки сердечка на его груди – части некогда разделённого ими кулона, которую он носил и по сей день, считая своим талисманом.

- А вторая половинка у нашей девочки… - слова сами, против её воли сорвались с губ. Лишь произнеся их вслух, Белла осознала, что именно только что сказала.

Внезапный страх ледяной коркой сковал сердце, а голос разума в ужасе закричал, что нельзя вот так вот резко, неожиданно, посреди ночи обрушивать на Эдварда эту правду, но и остановить единый бурный поток из слов и слёз ей было уже не под силу. И больше не нужно ждать подходящего момента, не нужно подбирать правильные фразы – какое облегчение, Господи!