- Дело не в смерти, Эдвард. Поверь, иногда смерть – не самый худший вариант. Сейчас я постараюсь подробно рассказать тебе о возможных последствиях. А потом тебе нужно будет принять решение – безусловно, самое важное в твоей жизни.

Доктор Мейсон ненадолго замолчал, собираясь с мыслями, а я неотрывно смотрел на него, затаив дыхание, словно подсудимый, ожидающий вердикта присяжных: казнить или помиловать.

- У тебя далеко не самый агрессивный вид опухоли. При выявлении на ранней стадии у пациентов, как правило, неплохие шансы на выздоровление или хотя бы на длительную ремиссию. Но проблема этой опухоли, как и многих других, именно в том, что её редко диагностируют вовремя. В этом смысле тебе повезло: у тебя она расположена так, что почти сразу стала пережимать нервные окончания, тем самым давая сильный болевой эффект, но… В этом же и твоя беда: опухоль расположена вплотную к позвоночной артерии и затрагивает нервные окончания, что и делает её неоперабельной.

- Я не совсем понимаю, - пробормотал я, чувствуя, что волны страха в моей душе вот-вот достигнут девятого вала.

- Да-да, конечно, прости, - закивал доктор Мейсон, придвигаясь ближе ко мне. – Врачам порой трудно бывает перейти с медицинского языка на простой человеческий, но я постараюсь. Есть огромная доля вероятности, что во время операции будет задета позвоночная артерия. В этом случае ты истечешь кровью за считанные минуты. Но меня больше волнует другое: совершенно точно придется «пожертвовать» какими-то нервными окончаниями, что неизбежно приведет к необратимому параличу. Беда в том, что сейчас я не знаю, какими именно, а значит не могу предугадать, окажутся парализованными только ноги или же всё тело.

- Я стану… «овощем»? – язык отказывался подчиняться мне, но всё же я сумел выдавить из себя эту страшную фразу.

- Нет, на твоих умственных способностях это никак не отразится: ты останешься всё тем же Эдвардом, просто не сможешь даже пошевелиться. Никогда.

- Звучит ещё хуже…

- Согласен. Но даже это ещё не всё. Я не уверен, что смогу удалить опухоль целиком, а если этого не сделать, то операция в принципе перестаёт иметь всякий смысл. Но даже успешная в этом плане операция – ещё далеко не победа. Затем тебе предстоит длительный курс «химии» и лучевой терапии. И только от их успешности зависят прогнозы на будущее. Однако гарантий онкологи не дают никому и никогда. И меньше всего мне хотелось бы, чтобы через всё это тебе пришлось пройти в совершенно обездвиженном состоянии.

Доктор Мейсон замолчал и посмотрел мне в глаза. Не знаю, что он прочел в них, но его руки крепко сжали мою ладонь, а во взгляде промелькнули боль и сожаление.

- Прости, наверное, я излишне откровенен с тобой, но мне хочется, чтобы ты понял меня. Я в принципе не имею права браться за эту операцию, однако не думай, будто меня волнует осуждение коллег. Для меня важно лишь то, чтобы ты понимал – ДЕЙСТВИТЕЛЬНО понимал, - на что идешь, и какой ад, вероятно, ждет тебя впереди. Ведь обратного пути уже не будет.

- Если я откажусь, вы сочтёте меня трусом? – спросил я, стараясь хоть как-то осмыслить всё то, что сейчас услышал.

Я попытался представить себе, на что будет похоже мое существование, если я в одночасье стану говорящим и мыслящим бревном с глазами… и не смог. Это было выше моих сил, выходило далеко за рамки моего разума. Ясно было одно: в этом случае я, не раздумывая, предпочел бы смерть, пусть и мучительную. Но ведь даже самый благоприятный исход навсегда усадит меня в инвалидную коляску. Готов ли я к этому? Конечно нет! Однако есть ли у меня выбор? Есть, но можно ли это действительно назвать выбором? Вряд ли…

- Нет, Эдвард, ну что ты! – покачал головой Мейсон, и печальная улыбка чуть коснулась его губ. – Это только твоё решение, и ты имеешь на него право. Именно поэтому я счёл необходимым поговорить с тобой наедине: не хотел, чтобы семья «давила» на тебя. В своей практике я постоянно сталкиваюсь со сложными ситуациями, требующими принятия трудных решений. И на моей памяти родные ещё ни разу не отказались от проведения операции. Сами пациенты – да, но не их близкие, особенно родители. Те всегда готовы пойти на любой риск, принять любые последствия, лишь бы продлить своим детям жизнь пусть даже всего на несколько месяцев – порой, страшных месяцев, когда лучшим решением было бы отпустить.

- Моим родителям и Элис будет непросто отпустить меня.

Перед моим мысленным взором предстала в одночасье постаревшая мама, рыдающий, словно ребёнок, отец и сестра, отчаянно сжимающая мою руку.

- Да, им потребуется много времени… очень много времени.

- Как можно больше времени… - прошептал я и вдруг ясно понял, как поступить: я должен пойти на это ради них… должен! – Я согласен на операцию.

- Хорошо, - доктор Мейсон кивнул. Я попытался прочесть на его лице одобрение или же осуждение, но не смог.

- Ведь всегда же есть шанс умереть быстро и безболезненно от потери крови прямо на операционном столе, - вымученно улыбнувшись, глупо попытался пошутить я.

- На твоём месте я не стал бы слишком на это рассчитывать, - не приняв моего шутливого тона, на полном серьезе ответил он. – У нас всегда наготове уйма донорской крови. Главное, чтобы мне в принципе удалось остановить кровотечение. Так или иначе, но всё решится завтра.

- Уже завтра? – я почувствовал, как холодные липкие щупальца паники скручивают мой живот в тугой узел, пробираясь всё выше и выше в попытке добраться до горла.

- Да, - подтвердил Мейсон. – Все необходимые анализы у нас есть, поэтому не вижу смысла откладывать операцию. В данном случае время играет против нас, и любой день промедления может оказаться роковым.

Ободряюще похлопав меня по руке, доктор поднялся со стула и улыбнулся:

- Пойду расскажу твоим о нашей беседе, а ты отдыхай.

- Как вы думаете, я принял правильное решение или нет? – не удержавшись, выпалил я, когда Мейсон уже почти вышел из палаты.

- Я отвечу на твой вопрос после операции, - немного подумав, отозвался он и осторожно прикрыл за собой дверь.

Я остался один, заключенный в кокон оглушительной тишины.

За последние дни я столько раз думал, что вот сейчас только что испытал самый отчаянный страх и самую яростную боль, которые только могут выпасть на долю человека. Но всякий раз оказывалось, что я жестоко ошибался: новый день приносил всё новые страхи и боль, во сто крат превосходящие вчерашние. Однако все они меркли в сравнении с тем, что я испытывал сейчас.

Мысли о предстоящей операции разрушительным вихрем кружили в голове, рождая картинки моего будущего – одну страшнее другой.

Завтра, завтра, завтра… возможно, я умру уже завтра…

Но я не хотел умирать! Я хотел жить – просто жить, никому не мешая и не прося у Бога слишком много, лишь дом, работу и, конечно же, любовь Беллы – всего этого мне с лихвой хватило бы для счастья! Но судьба решила иначе, и спорить с ней бесполезно: всё будет так, как должно быть, и никак иначе. Боже, дай мне сил принять это!

Кровать подо мной будто горела огнем – совершенно невозможно было и дальше продолжать лежать на ней. Меня колотило, а кожа пылала, словно в лихорадке.

Я выдернул из руки катетер и в недоумении уставился на кровь, брызнувшую из ранки. Кровь… операция… много крови… смерть…

К горлу подступила тошнота, голова закружилась, но я крепко стиснул зубы и заставил себя подняться.

Первые шаги дались мне с огромным трудом, но уже через несколько минут я метался по палате, как безумный, от одной стены к другой и обратно. Ещё час назад у меня не было сил даже на то, чтобы просто пошевелить пальцем, а сейчас я двигался и двигался, не останавливаясь ни на секунду, не чувствуя ни боли, ни усталости – только неутолимую жажду движения. Я ходил из угла в угол, словно пытался насытиться упоительным ощущением движения на целую жизнь вперед. Боже, если бы только это действительно было возможно!

С каждым шагом в голове всё отчетливее звучала беспощадная мысль: «Как бы ни закончилась завтрашняя операция, сейчас мои ноги в последний раз ощущают под собой пол, а я в последний раз чувствую, что у меня есть ноги».