Белла, сидевшая на крыльце дома, стала для меня ошеломляющей неожиданностью, несмотря на то, что в глубине души я и надеялся на что-то подобное.
Ее тонкие, почти прозрачные пальцы судорожно сжимали перила, будто она стояла на краю глубокой пропасти и боялась соскользнуть вниз. В сгущающихся сумерках я не мог, как следует, разглядеть лицо Белз, но видел, как мучительно искривились ее губы, голова запрокинулась назад, беззащитно обнажив фарфорово-хрупкую шею, а взгляд устремился вверх, словно ища там ответы на все вопросы. Вся хрупкая, сгорбившаяся фигурка Беллы походила сейчас на живой памятник боли. Я не мог представить себе, что сотворил это с ней собственными руками. За те дни, что я не видел ее, Белз словно превратилась в собственную тень, мне казалось, что дотронься я до нее - она рассыплется, оставляя после себя невесомую горстку пепла.
В эту секунду я возненавидел себя так, как никто другой не смог бы ненавидеть меня. Я разрушил жизни самых родных людей, которые любили меня и доверяли мне, а я обманул их всех, предал – ничтожество!
Как же больно, Господи! Почему?! Почему я все еще жив, почему сердце в груди все еще бьется, для чего?! Чтобы просто продлить эту невыносимую пытку?
Прежде чем развернуться и побежать прочь, я еще раз – самый последний раз – взглянул на Беллу. Боже, как же я любил ее! Много больше, чем собственную жизнь, которая теперь вообще не значила для меня ровным счетом ничего, я не дал бы за нее и ломаного гроша.
Изабелла была для меня всем, теперь же у меня не осталось ничего, но мне некого винить в этом, кроме себя самого. До абсолютного конца оставался всего лишь шаг, и этот шаг я должен был сделать сам, без Беллы.
Сев в машину, я на полной скорости помчался обратно в Порт-Анджелес, в жалкую гостиницу, не видя перед собой ровным счетом ничего из-за плотной пелены слез, застилавшей глаза.
***
И некому звонить – горят мосты,
И некуда лететь – украли крылья,
И монотонно чувство пустоты
Стучит по венам, сыпет снежной пылью.
Свеча в моем оплавилась окне,
Не в силах превозмочь дыханья ночи,
И, будто на костре, в её огне
Растаяла душа, как льда кусочек…
Я лежал на кровати, больше напоминавшей орудие пыток, скрючившись в позу зародыша, и даже не пытался заснуть. С наступлением ночи тучи на небе рассеялись, и одинокая, заблудившаяся луна заглядывала в окно – единственный и совершенно бесстрастный зритель моей агонии. Луне не было дело до моего горя, боли, одиночества, она видела сотни таких обреченных на смерть, в ее холодном, желтовато-белом сиянии не было даже намека на сочувствие, скорее, немое констатирование факта: ты скоро станешь частью вселенной, растворишься в небытие.
Устав беззвучно взывать к Богу с глупым вопросом «За что?!», я принялся, будто в горячке, бормотать слова прощения, адресованные Белле. Я безостановочно шептал, словно безумный, рассказывая ей всю правду, пытаясь объяснить то, что наделал сам и то, что сотворила с нами жизнь. Временами я забывался на несколько минут тяжелым сном, но снова просыпаясь, я бормотал и бормотал, дрожа всем телом, хоть в комнате и было душно.
В какие-то мгновения мне казалось, что Белз слышит меня и осуждающе смотрит из дальнего угла комнаты, обиженно поджав губы. Я знал, что это не больше, чем первый шаг к безумию, но не мог остановиться и замолчать, мне было нужно выговориться, рассказать всю правду пусть и воображаемой, но Белле.
Ближе к утру этот бред вдруг приобрел более-менее определенную форму, превратившись в четкую идею написать Изабелле прощальное письмо, в котором я смог бы рассказать ей всю правду.
Невозможно было даже на секунду вообразить, что она навсегда возненавидит меня, не узнав, что в действительности послужило толчком к такому ужасному поступку. Мне было жизненно необходимо получить хотя бы призрачную надежду на ее прощение.
Этой ночью, в одно из кратких мгновений забытья, мне приснилось, что Белла стоит на моей могиле, сжимая в руках букет белоснежных фиалок, и шепчет, что простила. Как же я хотел, чтобы когда-нибудь этот сон стал явью! Пусть я больше не увижу Изабеллу, не дотронусь, не сожму ее нежную руку в своей, но я был слепо уверен, что, если она простит меня, мы встретимся вновь на небесах.
Ко всему прочему, рано или поздно Белз все равно узнала бы о моей смерти. Мне казалось, что будет лучше, если она узнает о случившимся от меня или хотя бы сможет прочесть о том, что именно я думал и чувствовал, прощаясь с ней по телефону, сможет понять меня, убедиться в том, что никогда и никого я не любил и в половину того, как люблю ее.
Это прощальное письмо в моей голове, которое Белла должна была прочесть лишь спустя несколько лет, с каждой минутой приобретало все более четкую, определенную форму, становясь идеей, требующей немедленно воплощения в жизнь.
С трудом дождавшись часа открытия магазинов, я выбежал из гостиницы и, зайдя в магазин канцтоваров, попавшийся мне на глаза еще вчера вечером, купил писчую бумагу, ручку и простой конверт из плотной бумаги.
Вернувшись в номер, я написал письмо за считанные минуты, просто выплеснув на бумагу все то, что думал и чувствовал в тот момент. Не перечитав то, что написал, шепча «Люблю тебя, люблю. Просто знай об этом…», я аккуратно свернул письмо, положил в конверт и запечатал его.
Еще вчера в Форксе мне на глаза попался наш с Беллой одноклассник Кай, с которым мы были дружны в годы учебы. Мне оставалось лишь надеяться на то, что он согласиться помочь с моей последней безумной затеей.
Меньше чем через час я уже был в Форксе и звонил в дом Кая, стараясь не думать об окнах комнаты Беллы с плотно задернутыми занавесками – единственное, что мне удалось увидеть сейчас, проезжая мимо дома Свонов. На счастье, всего через пару минут Кай открыл дверь, не дав мне возможности окончательно погрузиться в охватывающее меня отчаяние. В первые мгновения на его лице отразилось недоумение: он явно не узнавал меня. Чтобы облегчить ему задачу, я снял с головы капюшон джинсовки, скрывающий почти половину моего лица.
- Эдвард? Эдвард Каллен, это ты?! – будто не веря собственным глазам, изумленно воскликнул Кай и отступил вглубь комнаты, чтобы дать мне возможность войти внутрь.
- Привет, - нацепив на лицо жалкую улыбку, ответил я, закрывая за собой дверь. – Ты один дома?
Вместо ответа тот коротко кивнул и жестом указал на диван, приглашая присесть.
- Как у тебя дела, как учеба? Я слышал: ты окончательно обосновался в Канаде, - спросил я, не решаясь перейти сразу к делу.
- Все отлично, Канада – замечательная страна, так что я действительно подумываю о том, чтобы остаться там насовсем. А как ты, как Белла?
Я чуть было по привычке ни ответил, что все прекрасно, с моей любимой все хорошо, мы по-прежнему вместе, но вовремя остановился, решив рассказать Каю все, как есть. Впервые мне пришлось говорить вслух о том, что случилось со мной за последнюю неделю, и это оказалось намного труднее, чем я мог себе представить. Когда в своем повествовании я дошел до просьбы, ради которой пришел сюда, слова уже давались мне с великим трудом. Я делал между ними длинные паузы, чтобы отдышаться и не дать воли слезам, которые с недавних пор могли подступить в любую минуту, не спросив на то моего разрешения.
- Безумие какое-то, просто не знаю, что сказать, не могу поверить, - прошептал Кай, когда я наконец закончил свой невеселый рассказ.
Не в силах больше произнести ни слова, я кивнул и неестественно выгнул спину: жгучая боль снова начинала зарождаться в основании позвоночника, что было совершенно некстати.
- Может, воды? – увидев мое побледневшее лицо, Кай вскочил с кресла и уже через считанные минуты протягивал мне полный стакан воды.
Я взял запотевший стакан, но мои руки так дрожали, что часть воды тут же выплеснулась мне на брюки. Это было настолько унизительно, что я не смог удержаться и болезненно поморщился, прежде чем сделать глоток воды. Подняв глаза на Кая, я поймал на себе его взгляд, полный жалости и сочувствия – единственные чувства, что я буду вызывать у окружающих до самого последнего своего вдоха. Мне некуда было от этого деться, но и смириться с этим я не мог.
