Трудно было что-то возразить на слова Карлайла, его предложение казалось логичным и единственно правильным, более того, именно так я и поступил бы, не реши скрыть от Беллы правду.
Внезапно возникшая злость так же внезапно исчезла, оставив после себя убийственно-звенящую пустоту. Чувства бессилия и беспомощности достигли своей высшей точки, став непосильным грузом, подчиняя, подавляя, превращая в одинокий опавший лист, безжалостно гонимый промозглым осенним ветром.
Ссутулившись, я опустился на кровать, решив сказать родителям хотя бы толику правды, чтобы быть понятым ими.
- Я не могу оставаться здесь, не могу просто сидеть и ждать, - я говорил медленно, подбирая слова, но все больше убеждаясь в том, что не существует слов, способных передать даже сотую долю моих чувств. – Находясь здесь, в этих ненавистных с самого детства стенах, где витает тошнотворный, въедающийся в каждую клетку запах человеческих трагедий, боли и бессмысленных надежд, я не могу забыться, отвлечься даже на мгновение. Я задыхаюсь и лишь хочу, возможно, в последний раз вдохнуть глоток жизни – настоящей, той, что кипит на шумных улицах среди спешащих по делам людей, среди гула их голосов. Здесь, в клинике, такая гнетущая тишина, время будто замирает – невыносимо! Я знаю, что мне от этого никуда не деться, но пока еще могу – я буду двигаться, не хочу просто сдаться и потерять те последние дни, что у меня есть, не хочу и не буду! Пусть это самообман, но я имею на него право! - замолчав, я взглянул на родителей снизу-вверх - они переглянулись, и мама кивнула отцу, едва заметно сжав его руку в своей руке.
- Хорошо, сынок, - сдавшись, устало проговорил Карлайл, - если для тебя так важно самому поехать в Форкс, мы не будем пытаться удержать тебя, но только при условии, что я полечу с тобой.
Это категорически не вписывалось в мой план и сделало бы совершенно невозможным то, что я задумал.
- Нет-нет! Я поеду один! – слишком громко и поспешно возразил я, но родители, кажется, не обратили на это внимания. – Мне нужно хотя бы ненадолго остаться одному. Я люблю вас, очень! Но чувство вины за ту боль, что причиняю вам, гнетет меня, и, оставаясь рядом с вами, я не могу перестать ни на секунду думать об этом. Вы нужны мне и с каждым днем будете нужны все больше и больше, не будь вас, я бы сошел с ума еще пару дней назад, пока ждал своего диагноза. Но сейчас мне нужна маленькая передышка. Я хочу уехать один, уехать, чтобы скоро снова вернуться к вам, уже навсегда… Простите, если мои слова задели вас, я не хотел причинить вам боль, не хотел… Мне необходимо пройти по своей прошлой жизни, обернуться, увидеть, запомнить, впитать в себя все, чтобы ничего не забывать, унести с собой, - я судорожно вздохнул и безнадежно покачал головой.
Карлайл и Эсми сели по обе стороны от меня, положив свои ладони мне на колени. От родителей исходила такая любовь и тепло, что на какое-то мгновение я забыл, где мы находимся, и какая беда обрушилась на всех нас.
- Ты ни в чем не виноват, сынок, - прошептала мама, и грустная улыбка коснулась ее искусанных губ. – Наша с папой боль – это часть нашей любви к тебе, которая возникла в тот самый день, когда я узнала, что у меня под сердцем зародилась новая жизнь – вы с Элис. Любовь к детям - в какой-то степени эгоистичное чувство, необходимое не только нашим чадам, но и нам самим, мы живем, дышим нашей любовью, и она навсегда остается в наших сердцах, что бы ни случилось. Ребенок - часть тебя, обманно думать, что с обрезанием пуповины связь теряется, нет, это не так, она меняется, становится только крепче. Эдвард, ты - часть меня, я не могу не чувствовать тебя, твою боль, я дышу тобой, твоей сестрой. Вы – все, что у меня есть. Любовь к ребенку безрассудна, всепоглощающа.
Все наши слезы, боль, переживания – это неизбежная и неотъемлемая часть любви. В том, что произошло с нами, нет твоей вины, нет ничьей вины. Видит Бог, что мы с Карлайлом сделали бы что угодно, отдали бы что угодно, лишь бы эта беда не коснулась нашего ребенка, но… - мамин голос сорвался, и она, беззвучно заплакав, уткнулась лбом мне в плечо.
- Мы – семья! – проговорил отец, накрыв своей ладонью ладонь Эсми, все еще лежавшую на моем колене. – Боль каждого из нас – это наша общая боль. Я хотел бы, очень хотел бы поменяться с тобой местами, но это не в моих силах! Так скажи мне, Эдвард, должен ли я за это винить себя?
- Конечно, нет, - ни секунды не сомневаясь, ответил я.
- Точно так же и ты не можешь и не должен винить себя за то, что сейчас нам всем больно, потому что не в твоих силах что-либо исправить, изменить судьбу. Подумай над моими словами, пока будешь в дороге. И береги себя. Если с тобой что-то случится, я никогда не прощу себе того, что отпустил тебя одного.
- Спасибо вам, я всегда знал, что у меня самые лучшие в мире родители, - впервые за несколько дней улыбнулся я, обняв за плечи Эсми и Карлайла. – Не беспокойтесь, со мной ничего не случится. Я чувствую себя совсем неплохо, почти так же, как и тогда, когда приехал к вам. Иногда, мне кажется, что я сплю, но вот-вот проснусь, и кошмар закончится, моя проклятая боль исчезнет, растворится – горько рассмеявшись, добавил я.
Я верил в то, что мое физическое состояние пока, действительно, не так уж и плачевно, но наступившая ночь показала, насколько я заблуждался…
Я был уверен, что снова не сомкну глаз: мысли о Белле и той боли, которую мне предстояло причинить ей, не оставляли ни на секунду, рвали сердца в клочья. Однако тягостный сон незаметно захватил меня в свой мрачный плен.
В этом сне я брел по темному бесконечному лабиринту, безуспешно пытаясь найти выход, но раз за разом натыкался на очередной тупик. Страх и отчаяние заставляли мое сердце бешено биться в груди, шаги переходили в бессмысленный бег, я спотыкался, падал в густую колючую траву, которая тянула ко мне ядовитые шипы, я обдирал руки в кровь, но снова поднимался, чтобы продолжить эту бесконечную дьявольскую игру.
Внезапно стены лабиринта стали сужаться, надвигаясь на меня, грозя вот-вот раздавить. Удивительно, но страх, минуту назад струящийся по венам, отступил. Закрыв глаза, я опустился на колени, почти что с нетерпением ожидая близкий конец этого кошмара. Я сдался, поняв, что бороться бессмысленно. Холодные бетонные стены лабиринта сдавили мне грудь и…
Я проснулся от дикой боли, «ломающей» мой позвоночник. На какое-то мгновение я забыл, как дышать, лишь бессмысленно открывая и закрывая рот. Рука сама собой потянулась к заветной таблетке, лежавшей на прикроватной тумбочке рядом со стаканом воды, заботливо оставленным медсестрой. Титаническим усилием воля я отдернул руку: если утром отец или доктор Мейсон увидят, что таблетки нет, они узнают об очередном приступе и не выпустят меня из клиники.
Чтобы не закричать от нестерпимой боли, я сжал подушку зубами, ощутив во рту вкус кондиционера для белья. Мне казалось, будто врата ада разверзлись, поглотив меня, и эта агония будет длиться целую вечность. Вцепившись руками в простыню, наматывая ее на кулаки, почти на грани безумия я метался на кровати, чем еще больше усугублял спазмы острой боли, выворачивавшей меня наизнанку. Стараясь не потерять связь с реальностью, я снова и снова возвращался в своих мыслях к Белле, твердя себе, что не имею сейчас права сдаваться, нужно просто перетерпеть, переждать, чтобы привести свой план в исполнение, ради Белз, ради себя самого.
Лишь когда зарождающаяся за окном заря окрасила палату размыто-розовой акварелью, прогоняя темноту, боль, словно укрощенный зверь, стала медленно затихать, уползая в нору, позволяя мне забыться тревожным сном.
К счастью, о ночном приступе никто не узнал, и уже к обеду я стоял в аэропорту, ожидая, когда объявят посадку на рейc до Сиэтла.
Свисавшая с моего плеча дорожная сумка, на дне которой затерялась лишь пара сменного белья, наверняка, со стороны представляла собой удручающее зрелище, но, даже будучи почти пустой, казалась мне тяжелой ношей.
Люди суетились вокруг, на лицах одних сияла счастливая улыбка: они встречали своих близких и не могли сдержать радости, обнимаясь с только что прилетевшими, возбужденно жестикулируя и стараясь перекричать гул аэропорта. Другие печально озирались по сторонам, пряча от стоявших рядом покрасневшие от слез глаза – им предстояло расставание и разлука, но у каждого из них в сердце, наверняка, теплилась надежда на скорую встречу.
