- Карлайл, я не смогу без него, не смогу, сделай что-то, ты не можешь позволить, чтобы наш сын умер, он не должен уйти раньше нас, я не переживу! Слышишь?! Не переживу! Я уйду вслед за ним, он мой сын, мое дитя, сделай хоть что-то! Умоляю! - я видел, как тело мамы буквально сползает по отцу, ноги не держали ее, она тихо скулила, как зажатое капканом животное. Карлайл пытался держать Эсми, что-то неслышно шепча ей на ухо, гладя по спине, но та лишь трясла головой, требуя, умоляя, приказывая и снова умоляя. Моя сильная мама не могла поверить, что я уйду, оставлю ее.

С той ночи, что подвела под моей жизнью финишную черту, прошло всего несколько часов, а мне казалось, будто целая вечность. Минуты одинокими песчинками скользили сквозь пальцы – время тянулось мучительно медленно. Я не спал уже сутки, но безосновательный панический страх заснуть и больше не проснуться, не позволял сомкнуть мне веки, хотя такой исход стал бы спасением для всех нас, а, главное, избавлением для меня от той боли, что предстояло по капле впитать моему сердцу, прежде чем перестать биться.

Притворившись спящим, я тайком наблюдал за мамой, сидевшей в кресле, заунывно скрипящем при каждом ее движении. Сгорбившись, будто старушка, прожившая долгую, трудную жизнь, Эсми низко опустила плечи и сжалась в комок, словно в ожидании удара, ее застывший, скованный льдом боли взгляд, был устремлен в пустоту. Но уже через минуту, прижав к груди руки в умоляющем жесте, мама закрыла глаза – ресницы печально дрогнули, позволяя одинокой слезинке скатиться по мертвенно-бледной щеке.

На какое-то мгновение вместо Эсми мне почудилась Белла, словно это ее хрупкая фигурка сейчас сжималась в кресле в тщетной попытке согреться: страх и отчаяние прочно сковывали льдом каждую клетку тела. Мысль о том, что это мое видение совсем скоро обернется реальностью, стала последней каплей в чаше ядовитой боли, которую мне предстояло испить до дна. Мне, но не ей. Я не мог позволить, чтобы моя девочка стала моим проводником через ад.

Бессмысленно лгать себе: Белла была необходима мне до дрожи, больше всего на свете мне хотелось сейчас сжать ее чуть прохладные, тонкие, почти прозрачные пальчики в своей ладони и не отпускать - не отпускать, во что бы то ни стало. Но я не мог. Просто не смог бы умирать на глазах той женщины, которой должен был принести лишь счастье, не имел права, медленно погружаясь в испепеляющую душу темноту, утягивать ее за собой.

Слезы горячим комом подступили к горлу, обжигая глаза, но я лишь до ломоты сжал зубы, не издав ни звука, не пошевелив ни единым мускулом: мама не должна была догадаться, что я не сплю, не должна была увидеть меня в таком жалком состоянии. Я был обязан держаться при ней.

Тяжелые мысли одна за другой заполняли мой разум, грозя свести с ума, отравляя душу горечью и болью, но у меня не было сил сопротивляться, и я покорно следовал за ними, еще не зная, к какому решению они подведут.

Моя жизнь неумолимо заканчивалась, но у Беллы впереди был длинный путь, и меньше всего мне хотелось бы, чтобы моя смерть стала на этом пути непреодолимым препятствием. Она должна была найти свое счастье, пусть и не со мной, должна была осуществить свою главную мечту – стать мамой. Но я слишком хорошо знал Изабеллу Свон, знал, как сильно она любит меня, и понимал, насколько непросто ей будет оставить меня в прошлом, начать жизнь заново, впустить кого-то в свое сердце, не посчитав это предательством моей памяти.

«Мертвым - покой, живым – живое». Но моей душе не будет покоя, если я не сделаю все для того, чтобы помешать Белле «похоронить» себя и свою, еще только начавшуюся, жизнь вместе со мной.

Однако дело было не только в этом. Как бы мне не хотелось признаваться в этом даже себе самому, но я боялся увидеть в глазах Беллы жалость. Я бы смирился с чьей угодно жалостью, но только не с ее, пусть даже теперь это было единственным чувством, которое я мог вызывать в людях. Я точно знал, что Белла пройдет со мной через все, будет рядом каждую минуту, секунду, ничем не покажет, что ей это в тягость, но она будет жалеть меня. Жалость убивает - так я наивно полагал в тот момент, не зная, что только любя, человек способен на искреннюю, всепоглощающую жалость, и эта жалость не унизительна, потому что она - неотъемлемый компонент сложного коктейля чувств по имени “Любовь”.

Я боялся, что чувства Беллы ко мне вдруг станут лишь отголоском, бледной тенью того, что она испытывала прежде, а я буду продолжать удерживать ее рядом, не давая пойти дальше, муча своими страдания. Я не хотел, чтобы Белз старилась у меня на глазах, как моя мама.

Кресло протяжно заскрипело – Эсми встала и, осторожно ступая, вышла из палаты. Не в силах больше сохранять неподвижность, я вскочил с кровати, раздираемый надвое: одна часть меня кричала о том, что я не могу просто взять и по доброй воле отказаться от огромного счастья провести свои последние дни вместе с Беллой, другая же твердила, что я должен оградить Белз от мучительно медленного угасания вместе со мной, ведь даже два месяца ожидания смерти – вечность! Мне даже и в голову не приходило, что, делая выбор за нас двоих, я поступаю эгоистично, решаю все сам, не позволяя Белз узнать о моей болезни, на что она имела право, будучи моей невестой.

Окончательное решение пришло внезапно. Было ли оно действительно обдуманным и взвешенным? Вряд ли. Просто одна часть меня одержала верх над другой, а времени для реванша уже не было: послезавтра я должен был забрать Беллу из Форкса, чтобы отправиться вместе с ней в Италию. Но этого не будет, НИКОГДА… Вместо этого мне предстояло нанести любимой женщине незаживающую рану, так или иначе. Однако я наивно верил в то, что она еще так молода, а, значит, все переживет, справится, время постепенно сотрет мои следы, и, в конце концов, Белз забудет меня.

Приняв самое важное и, пожалуй, самое последнее решение в своей жизни, я стал размышлять над тем, как именно мне поступить. Разумнее всего было бы с кем-то поговорить, посоветоваться, прежде чем сжигать за собой все мосты, но мной руководили взбесившиеся эмоции, требующие освободить Белз от невыносимого груза, который мог упасть на ее хрупкие плечи, раздавив без остатка.

Часть меня, одержавшая победу, старательно нашептывала: «Необходимо сделать так, чтобы Белла сама захотела вытеснить тебя из своей памяти, вырвать из сердца, возможно, даже возненавидеть, нужно лишь подвести ее к этому».

«Да, подвести ее к краю пропасти и столкнуть!» - злорадно зашипела поверженная часть меня, не готовая так быстро сдаться, но решение уже было принято, и дальнейшие колебания лишь усугубляли мое и без того плачевное состояние, грозя сломать окончательно прежде, чем до меня доберется смерть.

Кажется, невозможно быть еще ближе к сумасшествию, чем я в тот момент. Мне снова почудилось, будто палата сужается до размера спичечной коробки – я задыхался, чувствуя непреодолимое желание вырваться отсюда хотя бы ненадолго.

***

- Я лечу завтра в Форкс и уже позвонил в аэропорт, чтобы заказать билет до Сиэтла, - на этих моих словах родители вздрогнули, словно от неожиданного звука, и растерянно переглянулись друг с другом.

- Эдвард, мне кажется, это не очень удачная идея, - после небольшой паузы медленно произнес Карлайл, чуть растягивая слова, будто разговаривал с буйнопомешанным, от которого не знаешь, чего ждать в следующую минуту. – Долгий перелет может вызвать новый серьезный приступ и усугубить твое состояние, понимаешь? Я уверен, что, если ты позвонишь Белле, она тут же сама прилетит в Нью-Йорк.

- Ты предлагаешь мне рассказать ей обо всем по телефону? – мой голос звучал слишком резко, даже грубо, но я, раздираемый на части той ложью, которую сам же и принялся возводить вокруг себя и своих близких, ничего не мог с этим поделать.

Непонятная злость рождалась где-то в глубине и искала пути выхода, обрушиваясь на тех, кому меньше всего на свете хотелось бы причинить боль.

- Я лишь предлагаю позвонить Белле и попросить ее приехать, совсем не обязательно рассказывать ей что-то по телефону, - голос отца звучал спокойно и уверенно, но я видел в его глазах всё нарастающую тревогу.