- Ну что ты! - рассмеялся я, притягивая ее к себе. - Все мамы однажды начинают мечтать поскорее стать бабушками.

- Видел бы ты меня после разговора с Элис: я металась из угла в угол, кипя от возмущения. Теперь твой отец тайком посмеивается надо мной.

- Если честно, мы с Беллой пока не строили конкретных планов по поводу детей, но я ответственно тебе заявляю, что тебе не придется ждать пять лет, чтобы понянчиться с внуком или внучкой, - я успокаивающе погладил маму по спине и поцеловал в макушку - от нее едва уловимо пахло ванилью с легкой примесью цитрусовых.

Из-за аллергии Эсми никогда не пользовалась духами, но я с детства помнил этот “уютный”, “солнечный” аромат, который всегда ассоциировался у меня с чем-то теплым, родным и надежным, как мамины руки, которые всегда с готовностью подхватывали, стоило только споткнуться. В детстве Эсми казалась мне такой сильной, смелой, как супер-героиня, за которой я мог с легкостью спрятаться и чувствовать себя, как за каменной стеной.

Сейчас мама едва доставала мне до плеча, обнимая ее, я ощущал, насколько она хрупка, но вместе с тем я, как и много лет назад, каждой клеточкой своего тела чувствовал исходившие от нее силу, надежность и уверенное спокойствие.

- Я так соскучился по тебе и по отцу, - прошептал я Эсми, крепче прижимая ее к себе и чуть отрывая от земли.

- Мы тоже скучаем по тебе, сынок! - голос мамы предательски дрогнул от подступивших слез. - Без вас с Элис дом опустел, и переезды с места на место не смогут заполнить эту пустоту.

- Вот вы где! - победно воскликнул Карлайл, осторожно подкравшись и обняв нас за плечи. - Я приготовил ужин и обошел весь дом, ища вас.

- Я показывала Эдварду сад, - смахнув с глаз слезинки, улыбнулась Эсми.

- Да, тут есть на что посмотреть, но ты, сынок, наверное, устал с дороги и проголодался? - ласково потрепав меня по голове, шутливо подмигнул мне отец. - Так что пошлите ужинать и отдыхать, а то завтра с утра приезжают грузчики, и мы вплотную приступаем к переезду, который, как известно, хуже пожара!

Первые день был самым сложным и изнурительным, но мы достигли неплохого результата: все вещи и мебель почти без потерь и серьезных повреждений перекочевали из старого дома в новый, а картонные коробки, подписанные черным маркером, были расставлены по комнатам согласно своим надписям, и терпеливо дожидались, когда их распакуют, чем я и занялся вплотную уже на следующий день.

Стремясь поскорее покончить с делами и уехать в Форкс, я прерывался только для того, чтобы перекусить и позвонить Белле. За эти два дня я несколько раз разговаривал с любимой, никогда не договариваясь заранее о времени следующего звонка: мне нравилось каждый раз заставать ее врасплох и слышать в трубке участившееся от волнения дыхание Белз.

Я так скучал по Белле, мне не хватало ее чуть хрипловатого спросонья голоса, мурлыкающего по утрам в душе, густой копны шелковистых волос, в которые я любил зарываться лицом во сне, прижимая Белз к себе, не хватало ее шаловливых ручек, то и дело таскающих еду с моей тарелки, и при этом не важно, где мы едим: дома или в ресторане. Мне не хватало любимой буквально везде, просыпаясь, я инстинктивно тянул руку, желая обнять ее теплое, разомлевшее, мягкое, податливое тело, почувствовать, как она прижимается ко мне маленьким носиком, услышать тихое «С добрым утром».

Я нуждался в Белле по ночам, когда больше всего на свете хотел увидеть ее, выходящую из ванной, освещенную приглушенным светом ночника, насладиться тем, как шелк ночнушки скользит по плечам Изабеллы, как ее тело окутывает меня, сплетается со мной, делая нас единым целым. Я скучал по ней так сильно, что это выходило за рамки разумного.

Словом, мне уже жутко не хватало всех тех мелочей, связанных с любимой женщиной, которые раскрашивали мою жизнь яркими красками, наполняли ароматом нежности и удивительно гармоничным звуком - биением наших сердец в унисон. Мне не хватало даже наших маленьких ссор, больше похожих на смешную стычку двух котят, только вставших на лапки: они хмурятся, пытаются рычать, но все, что у них получается, лишь сердитое обиженное мяуканье.

В очередной раз насладившись мелодичным голосом Беллы, я продолжил распаковывать коробки, обозначенные как кабинет Карлайла. Открыв картонную коробку с размашистой надписью: “Осторожно!”, я вытащил из груды поролона гипсовую статуэтку Гиппократа примерно в полметра высотой.

Помню, как в детстве я боялся этого бородатого дядьку, обмотанного простыней. Скорее всего, дело было в том, что Карлайл очень дорожил этой статуэткой, которую много лет назад за какие-то заслуги в медицине получил его отец, и на подсознательном уровне я боялся ненароком разбить столь ценного для папы “дядьку”.

А вот Элис каким-то образом умудрилась-таки отколоть от его ноги небольшой кусочек гипса. Нам было тогда лет по шесть, и она, испугавшись сурового наказания за свою шалость, весь день пряталась от нас. Родители готовы уже были звонить в полицию, когда я каким-то чудом обнаружил сестру в старом деревянном сундуке, стоявшем на чердаке. Элис тогда здорово влетело, но не за статуэтку, а за то, что чуть не довела маму до сердечного приступа.

В кармане брюк зазвонил мобильник, и я, сунув под мышку злополучного Гиппократа, поспешил ответить на звонок.

- Эдвард, с тобой все в порядке? - раздался в трубке крайне взволнованный голос Элис.

- И тебе привет, сестренка! - улыбнулся я, представив, как она сейчас кусает губы и притопывает ножкой: она всегда так делала, когда нервничала. - У меня все отлично, не считая того, что я отдуваюсь тут за нас двоих, помогая родителям с переездом. Как ты? Как там твоя Россия?

- У тебя точно все хорошо? - не обращая внимания на мой шутливый тон, настаивала на своем сестра.

- Господи, Элис, конечно, у меня все хорошо! - чуть раздраженно воскликнул я. - Мы не созванивались уже несколько недель, и вот сейчас ты звонишь, чтобы задать этот дурацкий вопрос, да еще таким тоном!

- Прости, мне вдруг стало страшно, откуда-то появилась слепая уверенность, что с тобой случилась беда - такое странное, жуткое чувство… ты понимаешь, о чем я?

Я понимал. Между нами всегда существовала та необъяснимая связь, которая иногда встречается у близнецов, словно мы были половинками одного целого. Особенно ярко это проявлялось в детстве. С годами связь ослабла, но не исчезла полностью.

- Я понимаю, Элис, но тебе не о чем беспокоиться, - заверил я сестру. - Возможно, дело в том, что мы давно не виделись. Тебе следовало бы почаще приезжать. Собраться бы снова всем вместе, посидеть, полистать старые фотоальбомы, вспомнить смешные истории из детства и убедиться, что мы все еще есть друг у друга… Кстати! Знаешь, что я сейчас держу в руках? Статуэтку Гиппократа! Ту самую!

- Нет-нет-нет! Даже не вспоминай! - рассмеялась Элис, а затем, немного помолчав, продолжила: - Я постараюсь в следующем месяце вырваться к вам хотя бы на несколько дней. А сейчас мне нужно бежать. Я люблю тебя, Эдвард! И… береги себя!

- Ты тоже береги себя, - улыбнулся я. - Люблю тебя, мой ураганчик!

Услышав напоследок, как рассмеялась Элис своему давнишнему прозвищу, я нажал кнопку отбоя и сунул телефон обратно в карман.

Стерев со статуэтки пыль, я собирался поставить ее на письменный стол Карлайла, но…

То, что я почувствовал, не было болью - это было нечто гораздо большее, мощное, вмиг лишающее разума. Словно кто-то выдернул из меня позвоночник, отняв способность двигаться, а на его место воткнул раскаленный до красна железный прут. Я чувствовал каждую крохотную клетку своего страдающего в агонии тела, все превратилось в единую, сметающую все на своем пути, массу боли, словно я сгорал изнутри, корчась, выворачиваясь, рассыпаясь.

Кажется, я кричал что было сил, моля, зовя, рыча, но не слышал собственного голоса: последним звуком, долетевшим до меня, был оглушительный звон разбившейся статуэтки - и больше ничего, лишь тишина, тисками сдавливающая уши, разрушающая барабанные перепонки, дарующая глухоту.