Открыв дверь в будущую детскую, я включила свет и медленно оглядела небольшое пустое помещение. Стены были мягкого персикового оттенка, мама хотела сделать их фисташковыми, но одного этого названия хватило, чтобы я начала плакать.
После предательства Эдварда я не смогла поехать в ту квартиру, у меня не было на это сил. Я не хотела ничего забирать оттуда, не хотела никаких напоминаний, но забыть три года жизни было невозможно. Эти три года были счастливыми, светлыми для меня, несмотря на то, что всё это оказалось лишь иллюзией, которую Эдвард, не дрогнувши рукой, безжалостно разрушил в одночасье.
Погружённая в воспоминания, я то застывала посреди персиковой комнаты, отчаянно кутаясь в мягкую фланель, то ходила от одной стены к другой, останавливаясь у рисунков, сделанных мамой, вглядываясь в мелкие детали. Я тихо разговаривала с ребенком, уверенная, что он слышит меня:
– Это нарисовала твоя бабушка, это зайчик, вон там рыбки, а вот это мышка… - я обводила зверушек кончиками пальцев, проговаривая мельчайшие детали, чтобы моя девочка могла их увидеть вместе со мной.
Возможно, я бредила, но так мне было легче.
- Знаешь, доченька, если бы здесь была Элис, то она бы весь дом превратила в одну огромную детскую, все было бы в игрушках, и все шкафы были бы забиты твоими вещичками. Она любит все делать с размахом, тебе она бы понравилась. Элис веселая, милая, добрая, как солнечный луч, который все освещает вокруг себя, и она так похожа на твоего папу…
На слове «папа» я разразилась очередным потоком слез, не знаю, откуда они только брались, ведь после выписки из больницы я плакала почти постоянно. Нет, я не жалела себя, не скорбела, но слезы лились сами собой, и от этого мне становилось легче, словно они вымывали из моей души часть мучительной боли.
Как бы я не страдала от предательства Эдварда, но даже в своих мыслях я никогда не позволяла себе сказать что-то плохое о нем. Ребенок не должен думать плохо об отце, каким бы он ни был. Сквозь слезы я начала рассказывать об Эдварде, о том Эдварде, которого, как я думала, я знала и любила, о том одиннадцатилетнем мальчике, что подал мне руку, когда я упала, который первым пригласил меня на свидание, поцеловал, подарил чудесную первую ночь любви, и с которым я была счастлива, пока он не понял, что ему нужна свобода. Я говорила, какие у него глаза, и как меняется их оттенок в зависимости от его настроения, нервничая, он хмурится и теребит волосы, а когда смеется, в его глазах танцуют задорные искорки. У него сильные, но нежные руки, а его объятия - самое лучшее, что я испытывала когда-либо в жизни.
Впервые за долгое время я выговаривалась, одна в пустой детской. Я вела диалог со своим, еще не родившимся ребенком, о его отце, той любви, которую я испытывала, и о том, что прощальным подарком этой любви стал он, мой будущий малыш…
Я вдруг с небывалой ясностью осознала, что мои чувства к Эдварду никуда не ушли и даже не стали слабее, напротив, комочек новой жизни, что рос во мне, крепче стальных канатов связал меня с ним. Любовь к Каллену навсегда останется частью меня, ее можно запрятать в самый потаенный уголок души, но искоренить, избавиться от нее невозможно, это то же самое, что вырвать себе сердце…
Когда слезы иссякли, и все слова были сказаны, я внезапно почувствовала легкость и умиротворенность. Даже небо подхватило моё настроение: гроза постепенно утихла, превратившись в тихий шелест дождя за окном.
Вытерев остатки соленой влаги со щек, я побрела в свою новую временную спальню. Как только моя голова коснулась подушки, я провалилась в глубокий сон без всяких сновидений…
- Соня, соня, уже утро! Хватит спать, пора просыпаться! – звонкий голос навязчиво будил меня. – Соня, я проехала столько часов, а ты даже не хочешь проснуться, чтобы меня поприветствовать!- постепенно голос начинал возмущаться. – Так, если вы, маленькая мисс Соня, не проснетесь, развернусь и уеду, вот увидишь - уеду!- по гневным ноткам я сквозь дымку сна узнала голос Розали.
– Роуз! - Я распахнула глаза и встретилась с ней взглядом. – Роуз!
Резко подскочив, я кинулась ей на шею.
- Эй, эй, полегче! – смеясь, проговорила она.
Я хотела прижаться к ней как можно ближе, но нам что-то мешало. Взглянув на сестру, я со смехом поняла, что помехой является ее огромный живот, который походил на глобус. Не удержавшись, я легонько ткнула пальцем в него и разразилась смехом. Роуз притянула меня так близко, насколько позволял ей живот. Она гладила меня по голове и говорила, как рада, что приехала домой.
Мы сидели на одной кровати, как в далеком и счастливом детстве. Розали принесла с собой огромную коробку печенья, на мой удивленный возглас: «Кому столько?», она, рассмеявшись, сказала:
- Немного мне, немного тебе и очень много моему будущему малышу. У него уже аппетит, как у папочки! И конечно, для твоего…
В воздухе повисла неловкая пауза, Роуз была в курсе всего произошедшего. Когда несколько месяцев назад я приехала в гости к родителям, она тоже хотела приехать, но не смогла, а потом случилось то, что случилось, и я отгородилась ото всех глухой стеной.
Розали приехала тогда, когда пришло время, и я была готова увидеть ее.
Она замечательно выглядела, была спокойна и счастлива своим будущим материнством. Желанное дитя, любимое обоими родителями с момента, когда тест показал две заветные полоски.
Я помню, как Роуз среди ночи позвонила мне, перепугав меня до смерти, и прокричала в телефонную трубку:
– Белла! Я скоро стану мамой!
На заднем фоне, жутко фальшивя, счастливым голосом ей подпевал Эммет:
- Я буду папой, я буду папой!..
В ту ночь я уже не смогла заснуть, растолкав спящего Эдварда, я сумбурно рассказал ему ошеломляющую новость, после чего до рассвета мы обсуждали, как все будут рады малышу. Эдвард тогда был так счастлив за Роуз и Эммета. А когда я узнала, что беременна, его не было рядом, я уже не была ему нужна, и он никогда не будет рад за нас…
Незаметно для самой себя я снова начала плакать, слезы капали на песочное печенье, превращая волшебную сладость в соленый противный крекер.
– Маленькая, что ты? - обеспокоенно спросила Розали. - Что такое?
– Я, я … - сквозь всхлипы я пыталась хоть что-то сказать сестре, но у меня ничего не получалось. Однако она все поняла без слов. Отодвинув коробку с печеньем, Роуз нырнула ко мне под одеяло и обняла за вздрагивающие плечи.
– Белла, я не скажу, что понимаю твою боль, я не смогу ее понять, осознать всю ее глубину, ведь со мной никогда такого не было, меня не предавали, а с тобой поступили жестоко, и поступил так самый близкий человек, тот, кому ты доверяла, кого любила. Мы все ему доверяли, все любили его, и были так рады за вас. Маленькая, когда мама позвонила и рассказала о случившемся, я долго не могла в это поверить, я отказывалась верить во все это, хотела приехать, но мне не разрешил врач… Белз, тебе сделали очень больно, ты страдаешь и имеешь на это полное право. Но ты не одна, тебе кажется, что предав тебя, Эдвард оставил тебя в полном одиночестве, но это не так! Мама, папа, я, Эммет – все мы любим тебя, любим твоего ребенка, твой малыш будет самым желанным, любимым, дорогим. И у него точно будет самый замечательный кузен на свете. - На этом слове Роуз кончиком пальца аккуратно ткнула себя в живот. - Поверь, все наладится. Ты только поверь в это, сейчас важнее всего ты и твой малыш. Мы все будем о вас заботиться. Слышишь, маленькая, ты не одна, ты с нами!
Слова Розали были такими успокаивающими, а ее объятия такими родными и теплыми, что я невольно поверила всему, что она говорила. Я, молча, кивала, уткнувшись носом ей в плечо. Осторожно обняв ее за живот, я почувствовала пинок в ладонь. От удивления, я отдернула руку, чем очень рассмешила Роуз.
– Белз, не бойся, он просто здоровается с тобой в стиле своего папочки! – закатив глаза, фыркнула она.
Я рассмеялась над ее словами и вновь положила руку туда, где меня только что пнули ножкой или ручкой. Легкий толчок повторно поприветствовал меня.
