Друг в друге нежного участья.

Пусть между нами никогда

Не воцарится равнодушье,

Ведь это горькая беда,

Ведь равнодушье - как удушье.

Оно сжигает свежесть чувств,

Оно пылает чёрным цветом

И сколько всяческих безумств

Мы можем натворить при этом.

Давай красивые слова

Друг другу мы шептать ночами…

Алла Пекарская

В душе шумела вода, я слышала, как Эдвард что-то негромко напевал. Полностью скинув одежду, я на носочках подошла к ванной, тихо открыла дверь и проскользнула внутрь.

Все было окутано паром молочного цвета, было жарко, душно и волнительно. Я замерла, любуясь открывшимся мне видом: за полупрозрачной шторкой спиной ко мне стоял Эдвард, мой взгляд с ноткой самодовольства скользил вверх по его фигуре, я впервые так открыто любовалась им.

Я проследила контур удлиненных мышц его ног, переходящих в самые совершенные ягодичные мышцы на свете, ямочки над ними, и заворожено упёрлась взглядом в его абсолютно великолепную в своей эротичности спину, о которой я могла бы складывать поэмы, видимо кто-то наверху очень старался, сотворяя Эдварда.

Я стояла с открытым ртом, просто околдованная игрой мышц и переливами капель воды на чуть подернутой загаром коже. Взгляд зацепился за россыпь родинок у него под лопаткой, они были маленькими и едва заметными.

Вода шумела, пар становился все гуще, аромат пены и Эдварда витал в замкнутом пространстве, делая мои мышцы ватными, а мысли путанными. Единственное, что я точно знала, вернее, знало мое тело, это то, что я немедленно должна прикоснуться к Эдварду, почувствовать жар его кожи, ощутить упругость мышц, слизывая капли воды, раствориться в его руках.

Я тихо шагнула в клубящийся пар и прикоснулась к спине любимого. Он вздрогнул и выдохнул:

- Белла…

Звук моего имени вплелся в дымку пара, цепляясь за него, отражаясь и возвращаясь вибрацией в мое тело. Эдвард замер, позволяя мне касаться его обнаженного тела, исследовать его, наслаждаясь упоительным сочетанием силы и мягкости. Мои руки собственнически очерчивали изгибы, плавно повторяли контуры, замирая на ямочках и танцевали на возвышениях. Я пребывала в глубоком чувственном экстазе. Губы овладевали горячей кожей, порхающие поцелуи, жалящие поцелуи…. Я пробовала его на вкус, на ощупь… Россыпь родинок под лопаткой застенчиво просила о ласке, мой пальчик очертил крохотные карминовые бусинки, бусинки были точно напротив моих губ, я легонечко поцеловала каждую, повторяя языком их контур.

Руки скользнули на твердый пресс Эдварда и решили, что там их законное место. Большая ладонь накрыла мои ладошки, полностью пряча их, Эдвард выдохнул, выдох вибрировал, призывал: «Еще… еще…»

Я встала на носочки, чтобы дотянуться до изгиба шеи любимого, туда, где сейчас по бронзовому завитку волос сбегала капля воды. Оставляя россыпи поцелуев на его шее, ловя губами капли воды, я была буквально вжата в Эдварда, от этого становилось все жарче и жарче….

Он расслабил руки, мои ладошки легко выскользнули и продолжили свое путешествие по карте тела любимого. Они кружили по изгибам его бедренных костей, очерчивая запретную линию низа пресса, ощущая, как кожа его торса из плотной и упругой переходит в нежную, почти мягкую, чуть подернутую жесткими волосками.

Я чувствовала его напряжение, его возбуждение. Эдвард был весь в моей власти. Его возбуждение впитывалось в меня, вплеталось в нити, из которых я была соткана. Руки Эдварда вновь накрыли мои, поглаживая, надавливая, ведя, направляя.

– Что же ты творишь… - хрипло выдохнул Эдвард, разворачиваясь лицом ко мне.

Теперь я была во власти любимого, скованная кольцом его сильных рук. Я была окутана им подобно тому, как окутывает морская пена золотые песчинки на берегу. Теперь уже его руки исследовали меня… Искусные пальцы нежно поглаживали мою кожу, там, где его ладони задерживались немного дольше, кожа вспыхивала румянцем, превращаясь из алебастровой в дымчато-розовую.

Эдвард скользнул ладонями вниз, крепко обхватив мои ягодицы и прижав меня к себе так близко, что единственной границей между нашими разгоряченными телами были крохотные бусинки воды, которые стремительно впитывались в кожу, будто растворялись под чарами волшебства этого совершенного момента.

Одной ладонью Эдвард надежно удерживал меня, осознавая, что, если он хоть немного расслабит руку, я не удержусь на ногах и соскользну к его ногам подобно струящемуся шелку; другой ладонью он поглаживал мою спину, изучал хрупкие изгибы позвоночника, кружил вдоль линии лопаток, задерживаясь у шеи, обхватывая ее, вынуждая меня откинуть голову так, чтобы она была точно в колыбели его ладони.

Он держал меня нежно, трепетно и в тоже время крепко, как держит мать своего младенца. Взгляд любимого был устремлен в мой, пронзая, изучая, исследуя. Казалось, что Эдвард смотрит не в мои глаза, а в глубину моей души.

– Изабелла… - шептал он, - моя Изабелла…

Горячее дыхание опалило меня, когда он стали мелкими острыми поцелуями покрывать мое лицо, шею, ключицы, обхватывая губами родинку, что пряталась за моим ушком. Эта родинка была его любимицей, он нежно очертил ее контур, слегка подул и запечатлел мимолетный поцелуй.

Все так же крепко и нежно удерживая мою голову, Эдвард наклонил меня, слегка прогибая в спине, будто мы танцевали вальс, мое бедро инстинктивно взметнулось вверх по его бедру, обхватывая его, предъявляя права, прижимая его к себе еще ближе.

Любимый прокладывал дразнящую мучительно-острую дорожку из поцелуев и едва ощутимых покусываний по моей шее, полукружиям груди, уделяя равное внимание каждой, не забывая поласкать розовую ягодку соска.

Я вся обратилась в стон, единый примитивный и бесконечно прекрасный стон удовольствия и желания. Я не заметил, как умолк шум воды, и Эдвард, подхватив меня на руки, осторожно вышел из горячей ванной. Поставив меня на пол, он взял махровое полотенце и быстрыми уверенными движениями пробежался по моему телу, распаляя меня еще больше.

Я стояла, слегка покачиваясь, не в силах открыть глаза, и могла лишь чувствовать, как Эдвард вновь подхватил меня на руки, тихонечко нашептывая мне слова любви, и понес меня в спальню. Простыни были желанно прохладными после горячего пара воды, они дарили болезненное облегчение, ласкали кожу, но прохлада сатиновых простыней не могла сравниться с мягкостью атласных губ любимого.

Я усилием воли распахнула глаза и замерла, очарованная открывшейся мне картиной: Эдвард, полностью обнаженный, склонялся ко мне, медленно, томно, так, что я могла почувствовать морок, накрывающий нас. На его теле блестели капли воды, переливающиеся в приглушенном свете спальни, которые спешили, предъявляя свои права, отвоевывая у меня частичку внимания Эдварда, будто желали его так же сильно, как и я. Одна особо шустрая капля скользнула вдоль его упругого пресса, устремляясь все ниже, акцентируя мое внимание на трогательной линии загара, кожа ниже этой пикантной линии была немного светлее… заманчивее.

- Изабелла… - выдохнул Эдвард, накрывая мое тело своим.

Я почувствовала его тепло и блаженную тяжесть, влагу бессовестных капель, которым пришлось потесниться, уступая всю полноту владения мне.

- Изабелла… моя Изабелла… - бормотал любимый, и мое имя, слетающее с его губ, звучало в каком-то особом, музыкальном ритме.

Я чувствовала Эдварда всем своим существом, ощущала всем своим телом, его губы, его руки… Губы любимого совершали кругосветное путешествие по мне, сейчас они упивались упругой плотью моей груди, то лаская поцелуем, то жаля острыми касаниями языка, то оставляя легкие укусы, то пробуя розовую жемчужину соска. Губы уступили ладоням, продолжая свое путешествие, задерживаясь на мягкости живота, устремляясь все ниже и ниже.

«Поцелуй… поцелуй… поцелуй… еще… еще…» - стонало и пело мое тело, сердце отбивало аллегретто, сменяясь на стокатто и вновь ускоряясь в аллегретто. Поцелуи кружили, большие ладони Эдварда гладили мои бедра, властно удерживая их, приподнимая, разводя, подчиняя его желанию.