- Вернёмся? – спросила Белла, проследив за взглядом дочери, на что та неуверенно пожала плечами. – Папа очень переживает, Мелл. Нам нужно постараться сделать так, чтобы он понял, что мы всегда его ждали и любили. Что скажешь? У нас получится?

- Я не хочу, чтобы папа расстраивался. – Мелани забрала из рук Беллы фотографии и бережно убрала их снова в блокнот, тут же спрятанный ею обратно в рюкзак, словно эти фотоснимки были самым бесценным в мире сокровищем, которого она боялась лишиться. – Пойдём.

Мелл поднялась на ноги и посмотрела на Беллу – её взгляд излучал непоколебимую решимость. В это мгновение сердце Беллы затопила безграничная гордость за свою маленькую девочку, обладавшую куда большей уверенностью и смелостью, чем сама Белла. Даже этим она, к счастью, пошла вся в отца.

Мелани возникла в дверях неожиданно и совершенно бесшумно, как прекрасное виденье, чудесный сон, вдруг ставший явью. К этому времени Эдвард ценой невероятных усилий сумел справиться с первым потрясением и со страхом, будто сделал что-то не так, и сейчас внимательно всматривался в медленно приближающуюся к нему дочку, боясь упустить даже малейшую чёрточку, самую незначительную деталь. Эдвард хотел было двинуться ей навстречу, но побоялся снова спугнуть её, словно она была восхитительной сказочной птичкой, вдруг залетевшей к нему в распахнутое настежь окно.

Всё, что он мог сейчас позволить себе, – это нежно, со всей своей отцовской любовью обнимать Мелли взглядом, мысленно пропускать сквозь пальцы её непослушные, чуть растрёпанные каштановые кудряшки, взглядом же ласково дотрагиваться до бархатистых, порозовевших от волнения щёчек. Эдвард отмечал, запоминал, навсегда запирая в памяти и в сердце, выражение серых, не по-детски серьёзных глаз, плавный изгиб бровей, полукружия пушистых ресниц, россыпь золотистых веснушек, украшающих аккуратный носик, и алые губки, сжатые в упрямо изогнутую линию.

Мелани замерла всего в одном шаге от Эдварда. Девочка сделала глубокий вдох и приоткрыла ротик, словно хотела что-то сказать, но не решалась, или же слова попросту разбежались от неё во все стороны, и она никак не могла собрать их воедино.

Эдвард понял, что настала его очередь брать на себя инициативу. И пусть сердце неистово колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, а воздуха отчаянно не хватало – всё это было решительно неважно! Да и какое это могло иметь значение, когда вот оно – счастье, стояло сейчас перед ним, достаточно было лишь протянуть руку, чтобы дотронуться, прикоснуться и ощутить его живое тепло, осознать раз и навсегда, что это не сон, а самая настоящая, прекрасная реальность – его реальность!

Именно так Эдвард и поступил: он протянул руку к дочери раскрытой ладонью вверх и, ласково улыбнувшись, тихонько сказал:

- Ну, здравствуй, Карамелька!

Откуда взялось это ласковое прозвище, Каллен и сам не знал. Оно просто родилось в глубине его любящего сердца и тут же испуганной бабочкой слетело с губ, устремившись к Мелли. В то самое мгновение, когда ротик девочки дрогнул в ответной улыбке, а её тёплая, мягкая ладошка доверчиво легла в его руку, Эдвард понял, что даже через пять, десять, двадцать лет дочка так и останется его маленькой Карамелькой – усладой для исстрадавшегося сердца, вдоль и поперёк стянутого шрамами прошлого.

Каллен осторожно пожал трогательно хрупкие пальчики Мелли и поднёс их к своим губам для поцелуя, тем самым заставляя девочку сделать ещё один шаг к нему навстречу. Подбодренный её податливостью, он, почти перестав дышать, принялся осторожно воплощать в жизнь свои мечты: провёл кончиками пальцев вдоль гладкой нежной щёчки; коснулся кудряшек дочери, пропуская их сквозь пальцы, – те оказались на удивление мягкими, словно нити дорогого китайского шёлка; спустил руки ниже, положив их на худенькие плечи, быстро поднимающиеся вверх из-за участившегося дыхания, и легонько сжал их – со стороны Эдвард напоминал слепца, изучающего, узнающего и запоминающего того, кто стоит перед ним, через неторопливые, но хаотичные прикосновения.

Неожиданно Мелани рванулась вперёд и упала в объятия Эдварда, тут же оказавшись подхваченной его сильными, но ласковыми руками, – последний невидимый барьер, разделявший отца и дочь, рухнул под натиском охвативших их чувств, неизведанных ими прежде.

- Ох, детка… моя девочка… Мелли, доченька… прости меня, Карамелька… - дав волю слезам, торопливо шептал Каллен, прижимая Мелани к себе и нежно поглаживая её то по спине, подрагивающей от плача, то по головке, ещё больше взъерошивая и без того растрёпанные волосы.

Каждой клеточкой, каждой порой Эдвард впитывал в себя удивительный аромат дочери, закрыв глаза и беззастенчиво наслаждаясь им: нежная фруктово-молочная сладость – действительно, ни дать ни взять карамелька! Мелли сидела на коленях у Каллена, крепко обхватив руками его шею и спрятав лицо у него на груди. Сейчас он отдал бы многое, лишь бы ощутить приятную тяжесть дочки, однако ноги, увы, не чувствовали ни то что веса Мелл, но даже малейшего соприкосновения с ней – и в минуту наивысшего счастья умудрилась бессовестно вклиниться нотка горечи.

Вслед за этим в голову Эдварда против его воли вторглись печальные мысли о том, скольких простых, но таких желанных радостей отцовства он будет лишён: никогда он не сможет подхватить Мелл на руки и закружить её, вызывая у той приступ смеха и головокружения, никогда он не сможет сыграть с ней в догонялки, не сможет научить её плавать и кататься на велосипеде – список мог получиться очень внушительным. Однако прямо здесь и сейчас Эдвард всё же не собирался заниматься его составлением – лишь на мгновение сильнее сжал дочку в своих объятиях, прогоняя прочь непрошенные мысли.

Словно почувствовав внезапную перемену в настроении отца, Мелани отстранилась от него и, заглянув ему в лицо, спросила:

- Ты уехал, потому что заболел?

Эдвард лишь кивнул в ответ, поражённый удивительной догадливостью дочери. На лице Мелл отразилось понимание, а заплаканные серые глаза стали ещё печальнее, вдруг напомнив Каллену два кусочка пасмурного, дождливого неба.

- Мой одноклассник Эндрю тоже сильно заболел. С ним произошёл несчастный случай, и теперь он не может ходить… как и ты. - Из груди девочки вырвался судорожный вздох. – На рождественских каникулах мы почти всем классом ходили к нему домой. Его мама постоянно плакала, пока разговаривала с нашей учительницей. А вот Эндрю всё время улыбался и был таким же, как и раньше, до болезни. Миссис Стейси сказала нам потом, что он очень сильная личность, несмотря на возраст.

- Да, думаю, ваша учительница права насчёт Эндрю, - грустно улыбнулся Эдвард, мягко стирая тыльной стороной ладони влажные солёные дорожки со щёк дочери.

- Ты ведь тоже сильная личность? – взгляд Мелани стал более внимательным, изучающим.

- Трудно сказать, детка. Бывают хорошие дни, когда мне кажется, что я отлично со всем справляюсь, а бывают и плохие, когда становится очень тяжело и грустно. – Каллен посмотрел вопросительно на Беллу, которая всё это время сидела на краешке дивана и беззвучно плакала. Та кивнула в ответ, давая понять, что одобряет его откровенность с дочерью.

- Теперь, когда мы с мамой будем с тобой, хороших дней станет намного больше, – голос Мелани звучал совершенно убеждённо, лишённый даже тени сомнения.

- Я тоже уверен, что так и будет! – на этот раз улыбка у Эдварда вышла счастливой, непринуждённой, затронувшей не только губы, но и глаза, неотрывно, с долей гордости, любующиеся Мелл.

Он вдруг поймал себя на мысли, что она чем-то напоминает ему Элис. Во всяком случае, только что произнесённая дочерью фраза и тон, каким Мелани её сказала, были как раз в духе его сестры. Каждая секунда, проведённая рядом с девочкой, всё больше выдавала в ней истинную Каллен, что совершенно по-особенному грело Эдварду душу, теша его отцовское самолюбие. Здесь и сейчас он в полной мере осознавал, что, фактически будучи знакомым с дочкой считанные минуты, уже любит её всем сердцем, любит беззаветно, безгранично – так, как ещё никого и никогда не любил!