Рождество 2008 г.

Традиционный молодежный рождественский бал в Министерстве шел своим чередом. Как и в прежние годы, звучали поздравительные речи, гостей развлекали певцы и музыканты, в центре внимания были выпускники Хогвартса нынешнего года, а за столиком на высоком подиуме для почетных гостей, отгороженном от танцевальной площадки золотыми колоннами, маялись Гарри, Рон и Гермиона. Никто из них не хотел идти на это мероприятие. Гермиона, потому что была беременна, и ей казалось, что она теперь толстая и некрасивая, а вокруг будет множество нарядных и хорошеньких юных волшебниц. Рон, потому что знал наверняка — супруга не позволит ему расслабиться ни на минуту. Гарри же за последние десять лет так устал от речей в свою честь и назойливого внимания репортеров, что у него уже с вечера началась мигрень, и жизнь была не мила.

Радовалась балу только Джинни. За последние годы она порядком устала от домашних хлопот и семейных неурядиц и сегодня, наконец, могла повеселиться.

Жизнь домохозяйки и две беременности утяжелили ее фигуру на несколько фунтов, но это ничуть не испортило молодую женщину, наоборот, прибавило плавности движениям, округлости плечам, пышности груди. Сегодня она была удивительно хороша: нарядно и со вкусом одета, эффектно причесана и пребывала в эйфории от своей привлекательности. Высокая рыжая колдунья в самом расцвете очарования и сексуальности, она несла себя через зал, кожей обнаженных плеч чувствуя многочисленные взгляды: удивленные, завистливые и иногда откровенно похотливые.

Даже братец Рон оценил ее красоту и, заглядывая с высоты своего роста в её декольте, не удержался от комплимента:

— Джинни! — усмехнулся он. — Какая у тебя… Кхм… Подвеска!

— Поносить не дам, даже не проси! Это подарок мужа! — засмеялась она в ответ, с удовольствием вертясь перед большим зеркалом. Продолговатой формы бриллиантовый кулончик на цепочке, искрясь и переливаясь, едва касался ложбинки на груди, и казалось, что это не камешек, а капля росы, которая сейчас сорвется и утечет вниз, в окутанную тайной шелковую глубину корсажа. Гарри тоже сделал комплимент: «Солнышко, ты сегодня королева бала, как мне повезло, что у меня такая потрясающе красивая жена!».

При этом смотрит прямо в глаза, нежно держит за руку, чуть понижает голос до волнующей хрипотцы, целует возле ушка прихватывая губами мочку, чтоб у нее екнуло сердце. И сердце послушно екает и блаженно замирает, а после начинает биться вдвое быстрее.

Гарри вообще научился в последнее время делать комплименты. И дело даже не в словах, а во взгляде, в интонациях, жестах. Со стороны смотреть — просто идиллия, муж говорит жене красивые слова, поправляя локон, целует в висок, оба такие милые, любящие. Ни дать ни взять — вечно юные Ромео и Джульетта.

Но Джинни чувствует фальшь. Никто вокруг ничего не видит и не чувствует, ни друзья, ни родители, ни сослуживцы, но ведь Джинни не приятельница какая-нибудь, она жена! Жену честным взглядом не обманешь, красивыми словами не проведешь.

Девочки из спецотряда клялись и божились, что он ей ни с кем не изменяет, что ни к одной дамочке ни в Аврорате, ни в Министерстве не проявляет особого внимания. Ну, заходит иногда к регистраторшам чаю попить, бывает, что ведьмочек, дежурящих в отделе, конфетами угощает, но больше — ни-ни.

Джинни уже сто раз проверяла его одежду, надеясь и одновременно страшась найти женский волос или отпечаток помады, уловить запах духов; и просто так осматривала, и магию применяла, но следов присутствия другой или других женщин в жизни Гарри так и не обнаружила. Мысли его не прочтешь, закрыт наглухо, следилку, даже самую маленькую, не применишь, он же командир спецотряда, сразу вычислит наблюдение. Остается только верить на слово. И Джинни верит. Загоняет сомнения поглубже и заставляет себя верить всему, что говорит муж. Так спокойнее и удобнее, потому что, как мудрая женщина, она прекрасно понимает, что если начать искать любовницу, то рано или поздно та отыщется, и что тогда делать? Развестись? Начать судебную тяжбу и потребовать раздела имущества на радость завистникам, чтобы все газеты смаковали подробности семейной жизни Поттеров? А как разделить детей и беспородного черного пса, всеобщего любимца, которого Гарри где-то подобрал еще щенком несколько лет назад? Это невозможно.

Простить? Она по-прежнему любит своего мужа горячо и преданно, поплачет немного и, скорее всего, простит. Но былого доверия уже никогда не будет, а страшнее всего, что дети будут расти в атмосфере лжи.

Вернуться к родителям? Никогда. Она полюбила эту деревню и этот дом, как только увидела руины, заросшие бурьяном и диким плющом. Здесь ей дорого всё, начиная от почтового ящика у дороги, и кончая флюгером на крыше. Каждая занавеска в доме, каждая полка, салфетка и картина — всё куплено, покрашено, вышито и расставлено ею, пропитано любовью к Гарри.

Любой вариант плох. В конце концов, что у нее есть против мужа, кроме едва ощутимых сомнений? Ничего.

А сомнения, как говорят в Аврорате, к делу не пришьешь.

***

— Гарри, скажи мне правду, Рон мне изменяет? Не бойся меня ранить, я ко всему готова. Я дам ему свободу, я не буду препятствовать его встречам с детьми, я благословлю его. Он такой замечательный, он достоин того, чтобы жить с красивой и доброй женщиной, а не с такой уродиной, как я.

У Гермионы в глазах слезы, под глазами темные круги, ей дурно, ее подташнивает, несколько минут назад она выгнала мужа из-за стола, а теперь ей кажется, что он ее непременно бросит. Гарри держит подругу за руку и терпеливо уговаривает не расстраиваться.

Беременные женщины такие мнительные. Сначала миссис Рональд Уизли шипела на супруга, что он с самого утра нарочно выводит ее из себя: то не так оделся, то не так сел, то не так подал сумочку, а теперь плачет из-за того, что тот ушел. То видеть его не может, то: «Гарри, приведи Рона, я за него боюсь. Он напьется от расстройства и что-нибудь натворит. Я знаю, это я виновата, я такая злая, я его мучаю». И все сначала. И так два часа подряд. Кому рождественский бал, музыка и шампанское, а кому суровое испытание на выносливость и терпение.

Джинни не выдержала и под предлогом того, что увидела подругу, которой непременно нужно сказать что-то важное, улизнула от мужа и брата, оставив их на пару развлекать капризничающую Гермиону. Глубоко беременная соперница? Это смешно! А когда еще представится случай блеснуть в обществе.

Поттер глядит издали на Джинни и размышляет о том, как случилось, что эта невероятно красивая женщина стала его женой. Что ее держит рядом с ним столько лет? Ведь он далеко не ангел.

Гарри пытается понять, что же сам чувствует по отношению к супруге, кроме безмерной благодарности, и никак не может подобрать подходящие слова. Что-то, безусловно, в его душе есть, например, если кто-то посмеет обидеть Джинни, то наживет смертельного врага в лице командира спецотряда, но вот каким словом это обозначить? Любовь? Может быть… Любовь же разная бывает. К детям одна, к друзьям другая, к М… Ну, в общем, к некоторым отдельным личностям — вообще ни на что не похожая. Впрочем, это не считается, потому что было давно и уже все забылось. Почти. Получается, что любовь к жене — особое, отдельное чувство, лишенное сходства с другими разновидностями этого душевного состояния.

Уже больше часа миссис Поттер прогуливается по залу, и почти за каждым столиком у нее знакомые, друзья, поклонники. Ее приглашают танцевать, ее угощают, ей говорят комплименты, дарят цветы и безделушки. Джинни счастлива, она буквально светится изнутри.

«Ну и хорошо, пусть повеселится, она заслуживает праздника больше, чем кто-либо другой. — Гарри прислушивается к себе и не ощущает ни капли ревности. — Она давно не была на вечеринках, хотя так любит танцевать. Как-то не до того было. Сначала строили дом, потом обустраивали его, после пришла очередь сада, а затем родился Джеймс, через два с половиной года — Альбус. И со всеми проблемами она всегда справлялась сама, без эльфов, без прислуги. Никогда не жаловалась на трудности, ни разу не попрекнула, что провожу мало времени с ней и с детьми, что вечно не хватает денег».