— Вот видишь, Стиви. Не страшно и не больно. И посуду не надо мыть.
Стив заглянул внутрь.
— Сахар все равно коричневый.
— Туу-Тикки другого не держит, — объяснил Баки. — При том, что сама сахара не ест. Знаешь, мне страшно не хватает наручных часов. Смотреть время на телефоне дико неудобно.
— Можно устроить набег на город за часами, — предложил Стив, доставая кусочек сахара. — Посмотреть, где выбор больше или, наоборот, интересные магазины с чем-то эдаким. Я как-то видел часы с шестью циферблатами.
— Это уже перебор, — Баки потянул из кармана мобильник. — Не пора ли нам? Змея ждет. Никогда не хватал за бока живую анаконду. Интересно, она скользкая?
Змея оказалась гладкой, словно отполированной, чешуя явственно отсвечивала зеленым, а сама анаконда вяло высовывала язык, принюхиваясь. На операцию их не оставили, попросив побродить по округе пару часов.
Ожидание скрасили коты. Баки снова вооружился брызгалкой, Стив приглашал к общению полосатого кота. Рядом со Стивом на спинке дивана сидел кот Барон, щуря круглые желтые глаза и топорща белые усы. Он громко мурлыкал и позволял себя гладить. Зашли и к собакам. Стив принес им несколько канатов для перетягивания разной длины и толщины.
За работу с анакондой Тая им заплатила. На стивово возмущение ответила, что все равно пришлось бы нанимать кого-нибудь.
— Вот и наши первые деньги здесь, — Баки повертел купюры в руках, разглядывая, и сунул в задний карман.
— Ага. Потрачу на что-нибудь нужное и ненужное.
— Вроде бы обошелся бы, но хочется?
— Точно. А оставшееся — на черный день.
— Твое убийственно серьезное лицо…
Стив рассмеялся.
— Идем обедать, Бак, я уже проголодался.
Вот и первые заработанные деньги, размышлял за едой Баки. Небольшие и случайные, но все же деньги. Полученные, кстати, совсем не за те актуальные навыки, что выписаны в блокнот. Надо бы поговорить с Денисом про лошадей. Он упоминал что работал там, на конюшне. Может, тоже вариант. Стоит попробовать.
Но забавно. Когда-то, лет в шестнадцать, Баки думал, что люди, у которых уже есть много денег, не работают. Зачем? У них и так всего вдоволь. К восемнадцати он осознал, что есть люди, которым денег никогда не бывает достаточно. В двадцать семь встретил Говарда Старка, для которого деньги были просто побочным продуктом других увлекательных занятий. Сейчас у Барнса было много денег, но он все равно хотел работу. Хоть какую-то. Жить в ситтине на всем готовом на положении Альки Баки оказался не готов. Не то воспитание.
— Подарки, — неожиданно сказал Стив, до сих пор жевавший молча. — Для всех. Ума не приложу, что дарить Грену.
— Только не ножи! — отрезал Баки. — Этого добра у него полный ящик.
— Что тогда? У тебя есть идеи?
— Можно украшения. Браслет или что-то вроде. Сейчас разные есть. Или серьги. Кольца не стоит — мы не знаем его размера.
— Ювелирку? — с сомнением спросил Стив.
— Слишком пафосно. Просто что-нибудь красивое.
— Ок. Альке?
— Альбом по современной архитектуре.
— Денису?
— Экзотические сладости.
— Туу-Тикки?
— Табак. Беспроигрышный вариант. В пряже и книгах мы не разбираемся, но я помню, какую марку она курит.
— Остается Бран.
— Семена или саженцы. Или какую-нибудь экзотику в горшке. — Баки подписал счет и посмотрел на Стива. — Стив, а ведь это получаются ритуальные дары или что-то вроде.
Роджерс в задумчивости кивнул.
— Официальное заявление? — уточнил он. — Хотел бы я знать, что входит в наши обязанности как членов семьи.
— Спросим. Когда поедем?
— Сначала коты, я думаю, — сказал Стив. — Сможешь договориться с Денисом на завтра?
— Завтра у него смена. С кем-нибудь еще договорюсь.
Вечером Стив ушел в комнату раньше, чем обычно. Переставил местами несколько фигурок, попросил духа найти закатившиеся шарики. Как оказалось, потеряно было больше, чем Стив помнил: девятнадцать, а не пятнадцать. Он слепил из них полотно шесть на три, оставшийся прилепил снизу.
Достав альбом на пружине и пару карандашей, Стив упал на кровать, аккуратно расположив альбом под рукой. Он и не думал, что, начав читать, потянется рисовать. В набросках, в незавершенных линиях, в штрихах угадывались двое мужчин и кто-то чуждый и большой. Страшный. Но эти парни, изображенные то поодиночке, то вместе или втроем с чужаком, считали иначе. Иначе бросили б его в той пирамиде, а не ломились наугад с мыслью «это наш конь, он нам денег должен».
«От звезды до звезды» Стив читал уже третий вечер. Он попросил у Грена книгу, Баки, прищурившись, сообщил, что ждет впечатлений.
Впечатления выливались на бумагу. Вот пейзаж Калисеи, ровный и гладкий; сломанный вездеход и двое рядом. А на соседнем листе — анабиозная капсула и плотно сжатые мандибулы под покрытым инеем стеклом. Работающий лайнер, яйцо альяса с показавшимися над отогнувшимся лепестком тонкими ножками, «Фелиция», лежащая на боку. Был и поезд с трофеями, Великая Мать над толпой бешеных от охотничьего азарта яутов. Обрушение дворца, Сайнжа возле автохирурга, яуты в купальне. Стив изобразил даже совместный сон — сцену перед тем, как Йонге заметался, перепугавшись за отравившегося чужим воздухом Рудольфа. Стив читал это и думал, что тут явно не так все просто, и сбоящий синхрон не при чем. Вообще синхрон не при делах: он усиливает то, что уже успело зародиться.
С сожалением закрыв книгу и дорисовав «ФЕЛИЦИЯ, вид сзади, время приключенииий!», Стив влез в сеть. Вторая книга и третья нашлись в переводе фанатов, четвертая — только на русском, перевод был начат. «Мы против кастрации текста!» — писали переводчики. «Только автору решать, какой быть книге! Зачем-то же они трахаются!» — высказывались противники отцензуренного перевода. «Это как стереть с картины Мунка кричащего», — возмущались третьи.
Стив скачал переводы, все три. Неотцензуренный — тоже. Сравнение с картиной ему понравилось, про кастрацию — не очень, но оно было таким же верным. А еще писали, что в следующих частях секса гораздо меньше, чем в первой, которая писалась «на подрочить», а в итоге обросла сюжетом. Стив это прекрасно понимал. Он сам порой, собираясь сделать набросок, увлекался и отрывался от листа, только когда уже чувствовал, что нет сил сидеть неподвижно.
С сексом у Стива Роджерса не складывалось. В колледже ему выговаривали за отстраненность, которой «веет с картины, молодой человек, что вы так смотрите, вы молоды, а это, знаете ли, много значит, вот я в ваши годы… опыта вам не хватает, страсти, я могу преподать вам пару уроков, если хотите, в частном, так сказать, порядке…» Частный порядок был старше на тридцать пять лет, лыс, пузат и желтозуб от курева. Роджерс прекрасно понимал, к чему ведет преподаватель живописи, и больше один к нему в студию не заходил. К счастью, его отказ был принят, к несчастью, нашелся другой студент, жаждущий частных уроков.
Священник в соборе святой Магдалины, готовивший одиннадцатилетнего Стивена к конфирмации, пел когда-то еще слаще, говорил что-то о грехах, о невозможности стать святым и получить божье прощение и благословение, не согрешив хоть раз. Тискал, обнимал как-то странно. Юный Роджерс ужом выкручивался, но кричать в церкви и обвинять в чем-то отца О’Нила не решился. Он вообще понял, что могло произойти, лишь в новом времени, прочитав подборку материалов о совратителях в рясах. Но в собор после того случая Стив один не ходил, а если было нужно помолчать наедине с собой, шел в другую церковь, в пяти кварталах дальше, и плевать, что церковь в итальянском квартале — Бог везде один.
В новом времени, кричавшем о сексе так же громко, как тридцатые кричали о коммунистах и Депрессии, Стив чувствовал себя неполноценным. Двадцать первый век определял «годность» мужчины по его сексуальной активности. Тела разной степени обнаженности были на каждой рекламе, лекарства, повышающие потенцию, в любой аптеке лежали на самом видном месте, презервативы раздавали просто на улицах. Стив не мог сказать себе, что ненормален весь мир. Это он, Роджерс, не в порядке. Всегда был таким. Девушки чуяли это еще в тридцатые, именно поэтому ни одна не кидала на Стива взгляда дважды. Конечно, внешность играла свою роль — рядом с ласковым красавчиком Баки Барнсом блеклый сутулый мелкорослый Стив Роджерс не смотрелся. Но Стив знал, что девушки на самом деле придают меньше значения внешности, чем думают мужчины: он учился в колледже с ужасно косящим парнем, который каждый вечер встречался с ослепительной красавицей — черные волосы, черные глаза, алые губы. Преподавателю анатомии, седому хромцу с моржовыми усами, строили глазки все встречные женщины. Сосед Стива, Чад Трейси, был похож на гориллу из зоопарка — низкий лоб, широкий бесформенный рот, маленькие глазки, ручищи до колен, волосами зарос так, что непонятно было, где заканчивается плохо пробритая борода и начинается поросль на груди, и ростом немногим больше Стива. Но его жена, Молли Трейси, была очень милой и заботливой женщиной, и очень любила своего мужа.
