— Давай посмотрим, мне нравится интересная рисовка. Только тебе придется мне все объяснять. Ты сейчас произнес много странных слов, — «И я не знаю, все ли они приличные», мысленно пошутил Стив. — Сегодня вечером? Погуляем с Тимуром, покормим его и Басту, сами поедим и посмотрим.

— Давай, — обрадовался Алька. — И Баки позовем. У родителей с Денисом все равно концерт. Только там субтитры, я не люблю перевод. Исходные голоса — это важно, — серьезно сказал Алька.

— Как скажешь. Я не знаю, как правильно смотреть аниме. Мы с Баки смотрели с озвучкой, чтобы не отвлекаться на чтение.

— Ну и зря, — категорично заявил Алька. И задумался. А потом сказал: — Я видел у Баки «переводчик». Мама говорила, что при физическом контакте с тем, на ком есть переводчик, люди тоже все понимают. — Он что-то припомнил и кивнул: — Точно. Я тогда держал маму за руку. Даже субтитры не понадобились.

========== Глава 32 ==========

Аниме смотрели, как и договорились, все вместе. Расположились на диване, Баки выставил на столик чай и орехи, Алька принес мед. Баста растянулась на спинке дивана, слегка подергивая хвостом и щурясь.

Музыка была странной. Рисовка — невероятно странной. Главный герой… у Стива не было слов. Андрогинный, раскрашенный, белокожий и остроухий. Историю Стив сначала не понял. До него дошло только к середине третьей серии, и он сжал ладонь Баки. Хорошо еще, что в рисовке не было ничего натуралистичного.

— Как… по-человечески, — выдавил Баки.

Алька держал его за вторую руку, отпуская только на время титров, чтобы Баки мог взять себе чая.

— Оно что, все такое? — спросил Стив.

Алька задумался.

— Да, — кивнул он. Начал загибать пальцы. — Бакэ-нэко, дзасики-вараси, про рыбу, нуи, нопэрапон и снова про бакэ-нэко. Ну это же аниме для женского телеканала. Или ты про то, как нарисовано?

— Нет. Не про то, как нарисовано, — глухо сказал Стив.

— Интересно, этот аптекарь — он кто? — спросил Баки.

— Да он только прикидывается аптекарем, — отмахнулся Алька. — Он онмедзи, колдун. Они такие на самом деле есть, к тете Тави приходили, к тете Тами тоже. Онмедзи-без-имени, они никому не называют свои имена. К нам вот не приходили, я спрашивал. Но это даже хорошо.

— Потому что сюда приползают на последнем издыхании? — спросил Баки.

— Ну да. Как-то так. В позапрошлом году пришла кицунэ, я думал, она умрет. И папа так думал. А мама на него ругалась. Ей хвост сломали, и лапу, и вообще…

— Кицунэ — это кто? — поинтересовался Стив.

— Лиса-оборотень. Кейтаро — кицунэ, и Хикару тоже.

— Это супруг Лероя и его сын? — уточнил Баки. — Никак не запомню имена.

— Ага, — кивнул Алька и забрался на диван с ногами. — Только они не перекидываются почему-то. Стив, мы будем дальше смотреть? Завтра? Там еще тринадцать серий.

— Я подумаю, — выдавил Роджерс.

Короткая яркая история произвела на него очень сильное впечатление. То ли чуждостью, то ли вопреки ему — он еще не разобрался.

— Кажется, теперь мне нужно, чтобы меня обнимали во сне.

— Бакэ-нэко не страшный, — удивился Алька. — А девушку очень жалко.

— Сначала они проверяли клинки на бродячих котах, — вздохнул Баки, — а потом выяснилось, что они замучили человека.

— Триада Макдональда, — пожал плечами Алька. — Мне про нее мама говорила.

— Это еще что? — спросил Баки.

— Три признака, которые всегда присутствуют в детстве серийного убийцы. Энурез, поджоги и жестокость к животным.

— Джон Карлайн, — сказал Стив. — Помнишь?

Баки кивнул. Карлайла он помнил.

— Пару раз бил ему морду, — сообщил он. — Не уверен, что помогло. Что с ним стало?

— Не знаю, — ответил Стив. — Они переехали в Бронкс, когда его отец потерял работу.

Баки допил чай и достал сигареты.

— Алька, тебе лучше отсесть? — спросил он.

Алька махнул рукой.

— Тут хорошая вытяжка.

К нему на колени пришла Баста, свернулась клубком и замурлыкала. Алька зевнул.

— Спать пора, — сказал он. — Баста, уйди, я спать пошел. Хорошей ночи.

Он спихнул кошку и поднялся на второй этаж. Баки проводил его взглядом.

— Интересными методами в этом доме воспитывают детей, — сказал он. — Аниме-то совсем не детское. И герой… не героический.

— У него есть героическое альтерэго, — отозвался Стив. — Как Халк у Беннера.

— Только когда он достает меч. А подготовительная работа — сам, все сам.

— И смысл? Он все равно никого не спас.

— Служанку, — возразил Баки. — Он не смог спасти виновных, но я как-то не уверен, что он вообще этого хотел. Справедливость, не спасение, понимаешь? Ведь вся семья знала, и никому даже в голову не пришло, что эта похищенная девушка — тоже живой человек. Что ей может быть больно, страшно, что она хочет домой.

— Эшу называют бакэ-нэко, — вспомнил Стив.

— Ему подходит, — согласился Баки. — Практически один в один. Интересно, когда он приходит со справедливостью, тоже кишки по стенам развешивает? Спрошу при случае.

Стив пожал плечами. Ему говорили, что ГИДРу Эшу проклял, но как выглядели результаты проклятия, Роджерс не представлял. Он вообще не знал, как проклинают и что из этого получается.

— Пойдем спать, — предложил он. — Ты со мной?

Баки прислушался к себе и ответил:

— Пожалуй, да. Только не удивляйся, если поутру обнаружишь под подушкой нож.

Стив удивился:

— Откуда?

— Они ползают, — серьезно ответил Баки.

— Думаю, я готов, — сказал Баки.

Они с Туу-Тикки сидели в ее кабинете. Туу-Тикки легко перебирала струны гитары.

— Согласна, — кивнула она. — Когда?

— Сегодня. Мороз по коже, честно. Не знаю, почему.

— Первое публичное выступление. Перед ним всегда так.

— У тебя тоже было?

Туу-Тикки улыбнулась и покачала головой.

— Мое первое публичное выступление было года в четыре, — ответила она. — На настоящей сцене, кажется, в одиннадцать или в двенадцать.

— Так рано? — удивился Баки. — Ты была каким-то вундеркиндом?

— Нет, просто выступала на утренниках в детском саду. Потом пела в школьном хоре. В вокальном ансамбле, который много выступал. До сих пор помню это состояние на репетициях, когда песню повторили столько раз, что слова в ней потеряли всякий смысл. Если не исхитриться вернуть себе этот смысл на выступлении, получится не пение, а просто механическая работа мышц. Музыка для слушателя, конечно, что-то о возвышенном, но для исполнителя она всегда очень телесна.

— Никогда об этом не думал, — признался Баки. — Но в этом есть смысл. Работа легких, диафрагмы и связок, когда поешь. Работа рук и пальцев, когда играешь.

— Именно. Все наши бесконечные репетиции — стремление достичь того автоматизма, когда уже не надо помнить и думать, какую струну каким пальцем прижать. Когда руки сами знают. Вот тогда действительно рождается музыка. До этого — только звукоизвлечение.

Баки посмотрел на свои пальцы.

— У Зимнего Солдата с автоматизмами всегда было просто зашибись. Оружие, техника, рукопашный бой. Всегда мгновенно схватывал.

— У тебя тоже, — заметила Туу-Тикки. — У вас одно тело и один мозг. Высокая обучаемость — ваше общее.

— Вот только учили его убивать, — Барнс перевел взгляд на окно. — И ему нравилось.

— Нет, — Туу-Тикки покачала головой. — Я думаю, это была просто работа. Без эмоциональной окраски.

— Откуда тебе знать? — Баки мрачно посмотрел на нее.

— Если бы ему нравилось, он бы продолжал. Может, ему нравилось хоть как-то действовать. Какое-то подобие самостоятельности. У него ведь не так много ее было, верно?

Баки задумчиво кивнул. Зимний Солдат существовал от криокамеры до криокамеры. Постоянные обнуления, эксперименты, опыты. Боль. Очень много боли. Она отходила на второй план, только когда ему давали новую информацию и отправляли на миссии. Баки попытался вспомнить, что испытывал Зимний, выполняя очередную задачу, целью которой было устранение людей. И осознал, что о людях Зимний не думал. Он вообще не думал. Но ему нравилась самостоятельность на миссии. Иногда раздражала тупость группы поддержки. А еще Зимний Солдат стремился к максимальной эффективности. Потому что его жестоко наказывали за любую ошибку. Обнуление после той драки на мосту, когда Зимний не ликвидировал ни Роджерса, ни Романову, было очень щадящим вариантом. Обычно ему приходилось куда хуже.