Не знаю, чего мне не хватало: прозорливости или просто трезвого взгляда на человека, который тогда был мне дорог, но я упорно не желала верить слухам, и Маратово «Кому ты больше веришь, мне или всяким болтунам?» действовало на меня как заклинание.
Так продолжалось, пока слухов не стало слишком много, и под их грузом Алина сама во всем не созналась. Только тогда разрозненные куски сложились в цельную картину. Всему нашлось место и объяснение: и проблемам с жильем, из-за которых Марат отговорил меня ехать к нему на майские, и портфолио, которое он сделал для Алины (забыла сказать: у нее амбиции фотомодели), и тому, что они как-то одновременно перестали выходить на видеосвязь.
Мама, когда я поделилась с ней, все повторяла: «Какой подлец, какой подлец». Отец же сказал: «Ничего другого я от твоего фотографа я и не ждал. Но Алина… Она ведь из хорошей семьи». Для родителей «хорошая семья» всегда была чем-то вроде тверди посреди бурлящего океана, и теперь эта твердь пошатнулась и ушла бы под воду, не спиши они все на дурное влияние Марата. Им бы и в голову не пришло, что Алина, эта девочка из хорошей семьи, уже в семнадцать лет не могла вспомнить, со сколькими парнями спала, или что московская подруга, которую она как-то привезла с собой на каникулы, приходится ей поставщицей амфетамина.
Мне, наверное, полагалось рыдать ночи напролет, ведь Марат был моим первым парнем, «любовью всей моей жизни» и все такое, но я почему-то не могла выдавить из себя ни одной слезы. Я прислушивалась к своему сердцу, но вместо звона осколков слышала только космическую тишину в промежутках между ударами и вскоре начала сомневаться, что сердце вообще можно разбить. Я решила, что есть дела поважнее самокопания, и налегала на учебу – как раз начался последний семестр.
По-моему, закончить с отличием экфак СОГУ[8] не так уж трудно, но родня раздула вокруг моего красного диплома настоящий торнадо. Дома сделали «три пирога»[9], на которые слетелись все близкие родственники. По материнской линии – Арлета с Феликсом и Илоной и дед Хазби, по отцовской – дядя Артур с женой Натэллой и сыновьями Ацамазом и Русланом, и тетя Эльза с Дзерой и Валерой. Мой родной брат Влад, который недавно женился и теперь жил отдельно, пришел с женой Диной.
Обед был совершенно невозможный. Четыре часа кряду я выслушивала поздравления. Все желали мне быть такой, чтобы мои родители, а также дяди и тети могли мной гордиться. Арлета пожелала еще поскорее найти свое счастье. То есть выйти замуж. По ее логике, это был следующий после диплома обязательный пункт в жизни девушки. Я ответила, что, увы, сейчас у меня и парня-то нет, так что извините, но на свадьбе моей вам гулять не скоро, если вообще доведется.
– Нам не очень везло с молодыми людьми в последнее время, – сказал отец. – Но больше мы так ошибаться не будем.
Мама заметила, что я едва держусь на стуле и попыталась взять меня за руку. Я отдернула руку, о чем в тут же минуту пожалела.
Когда тетушки изрекли свое утешительное «ну-ну, с кем не бывает», а дядья неловко откашлялись, тема была закрыта, но остаток дня я ощущала себя мазком на предметном столике микроскопа.
Когда мне подарили изумрудные серьги (весьма изысканные, стоит признать), молодежь встала из-за стола и удалилась в другую комнату. Мы принужденно болтали на темы, которые принято считать общими: поп-музыка, технические новинки и высшее образование. Все мои двоюродные братья и сестры учились на юристов, экономистов или зубных врачей. Исключением был шестнадцатилетний Валера, который только окончил десятый класс. Я спросила, куда он хочет поступать в следующем году.
– В Москву.
– А в какой институт?
– Не знаю, – ответил он. – Главное – уехать.
На следующее утро мир выглядел на удивление чистым и безвредным. Небо было огромным свежевыстиранным полотном денима, и белый солнечный свет не резал глаза. Впервые за долгое время я не чувствовала, что чем-то кому-то обязана, и сам воздух, казалось, был пропитан свободой и жизненной силой.
Это впечатление развеялось за завтраком, когда отец спросил, чем я собираюсь заниматься дальше. Вопрос застал меня врасплох. За дипломом, экзаменами и прочим я как-то не успела придумать, чем бы мне хотелось заняться по окончании университета. Я умела хорошо учиться, но почти до самого конца не связывала свое образование с будущей работой. Поэтому я ответила:
– Не знаю.
– Ну, раз не знаешь, – сказал отец, явно ничего другого от меня не ожидавший, – вот какой у нас есть вариант…
Вариантом была служба в финансовом управлении городской администрации. Там как раз освободилось место, и хорошая знакомая родителей, занимавшая важную должность, обещала меня устроить. Муниципальная служба не слишком привлекала меня, но, чтобы не казаться бездельницей, я согласилась. На следующий день началась моя стажировка, а через месяц меня приняли в штат.
Работа оказалась нудной и низкооплачиваемой, так что я не только превратилась в конторскую крысу, но и осталась на шее у родителей. Нет, я вовсе не собиралась жить отдельно (осетинская девушка одна при живых родителях?! да быть такого не может!), но даже если бы попыталась, не смогла бы себя обеспечить. Я утешалась тем, что многие однокурсницы вообще сидят без работы, и делала вид, будто санкционирование и финансирование муниципальных расходов – мечта моего детства.
Отдел, в который я попала, состоял из девиц, которые либо мечтали выйти замуж, либо уже вышли и мечтали забеременеть. Были еще третьи, которых я не видела, – те, кто вышли замуж, родили и теперь сидели дома верхом на сбывшихся мечтах, познавая радости лактации и варикоза. На место одной из них меня и взяли. Мои коллеги смотрели сериал «Великолепный век», а верхом их музыкального вкуса был сборник затасканных поп-баллад в оперной обработке. Целыми днями они обсуждали свою и чужую личную жизнь и рассуждали о том, как именно девушка должна ставить себя в отношениях с молодым человеком. Иногда они пытались поставить себя по телефону, не задумываясь, что мешают кому-то работать. Мне запомнилась фраза, выхваченная из одного такого разговора: «Мне что, до тридцати сидеть?» Я не понимала, чем страшно сидеть до тридцати, и, наверно, поэтому так и не влилась в коллектив.
Хоть я и возненавидела свою работу с первых дней, тем не менее очень скоро снискала славу пахотной лошади и тем фанатичнее работала, чем крепче и глубже становилась моя ненависть. С одной стороны, я винила себя в том, что не ценю помощь родителей, и пыталась на деле доказать обратное, с другой – труд позволял мне на целый день забыть, насколько все в моей жизни жалко и печально.
Пока я привыкала к нелюбимой работе, Владикавказ для меня стремительно пустел. Все, с кем я дружила или просто тусовалась, поднялись с мест и разлетелись кто куда. Оксана и Тимур поженились и перебрались в Москву. Лина отказалась от стажировки в адвокатском кабинете старшего брата, заплела дреды и укатила в Питер. Макс бросил свой тату-салон и чуть ли не пешком отправился в Индию. Пенелопа вдруг вспомнила о своих корнях и спешно репатриировалась в Грецию. А Сойка, чей ранний брак закончился таким же ранним разводом, вспорхнула и улетела в Амстердам, где теперь поет по джаз-клубам.
Вскоре со мной остались только две подруги: Люси, которая училась на факультете искусств и собиралась окончить его, хотя «давно все это прошла и переросла», и Стелла – ботанша от филологии, которая только что стала ассистенткой на кафедре зарубежной литературы. Втроем мы слонялись по нашей южной пустоши, порастали провинциальным мхом и ждали, что все, кто оставил нас, пожалеют об этом и вернутся. Но однажды Стелла сказала мне:
– Нужно двигаться на север.
– Чего? – спросила я.
– Меня достал этот факультет, вот что. Наш филфак – это ведь совсем не круто. Еще недавно я писала кипятком оттого, что мои преподы стали моими коллегами, но сейчас мне кажется, что это тупик. Я никуда не расту.
