Насколько легче жить в нормальной стране, соблюдая простые меры предосторожности, чем притворяться, что страна, дела которой плохи, все еще держится на плаву.

С нашим появлением континенты быстро дряхлеют. Местные люди живут в гармонии с ним. Но иностранцы все разрушают, рубят деревья, истощают водные источники, что приводит к дефициту воды, и за короткое время почва, чей травяной покров перепахивают, начинает сохнуть, потом выветривается, что произошло во всех старых странах, такой процесс на моих глазах начался в Канаде. Земля устает от постоянной эксплуатации. Она быстро изнашивается, если человек и его животные не отдают ей отходы своей жизнедеятельности. Стоит только человеку заменить животное машиной, и земля быстро побеждает его. Машина не может создавать себе подобных, она не способна удобрять почву, а работать может только на том, что человек не способен вырастить. Страна должна оставаться такой, какой мы впервые ее увидели. Мы чужаки, и после нашей смерти можем оставить загубленную страну, но все же она останется, и, кто знает, какие ее ждут перемены. Думаю, все кончат, как Монголия.

Я еще буду приезжать в Африку, но не для заработка. Для заработка мне нужны всего два карандаша и пачка дешевой бумаги. Я вернусь сюда, потому что мне нравится здесь жить – жить полной грудью, а не влачить существование. Наши предки ехали в Америку, потому что тогда только туда и следовало ехать. Эту прекрасную страну мы превратили черт знает во что, и теперь меня тянет всегда в какое-нибудь другое место, ведь у нас всегда было право ехать, куда захотим, что мы и делали. А вернуться – никогда не поздно. Пусть другие едут в Америку, не зная, что они переезжают слишком поздно. Наши предки видели ее в пору расцвета и сражались за нее, когда она того стоила. А я уж поеду в другое место. Прежде мы много путешествовали, а хорошие места и сейчас есть.

Хорошую страну от плохой я всегда отличу. В Африке много всякого зверья, много птиц, и здешний народ мне нравится. Здесь я могу охотиться и рыбачить. Это и еще писать, читать и видеть окружающий мир – все, что мне надо. И увиденные картины запоминать. Мне интересно наблюдать и другое – то, что я любил делать сам. Например, кататься на лыжах. Но теперь у меня ноги уже не те, да и жалко тратить время на поиски хорошего снега. Теперь развелось слишком много лыжников.

Машина обогнула излучину реки, пересекла зеленый луг, и перед нами открылась масайская деревня.

Завидев нас, масаи выбежали за изгородь и окружили машину. Были здесь молодые воины, которые в прошлый раз соревновались с нами в скорости, а теперь на встречу вышли и женщины с детьми. Ребятишки все были маленькие, а мужчины и женщины казались одного возраста. И совсем не было стариков! Масаи встретили нас как старых друзей, и мы устроили для них настоящий пир, угостив их хлебом, который они ели с веселым смехом – сначала мужчины, потом женщины. Потом я велел М’Коле открыть две банки мясного фарша и сливовый пудинг, разделил все это на порции и дал каждому. Я слышал и читал, что масаи питаются только кровью скота, смешанной с молоком, а кровь берут из шейной вены, пустив в нее стрелу с небольшого расстояния. Однако эти масаи с большим удовольствием ели хлеб, мясо и пудинг, много смеялись и шутили. Один очень высокий и красивый мужчина настойчиво просил меня о чем-то, потом к нему присоединились еще пять-шесть человек. Видимо, им чего-то очень хотелось. Наконец высокий мужчина скорчил странную гримасу и издал звук, похожий на предсмертный визг свиньи. Наконец я сообразил, чего они хотят, и нажал кнопку клаксона. Дети с криком разбежались, воины умирали со смеху, а когда Камау, повинуясь общей просьбе, нажимал и нажимал клаксон, я увидел на лицах женщин выражение такого восторга и экстаза, что, захоти этого Камау, ни одна женщина из племени не устояла бы перед ним.

Наконец пришло время ехать, и, после того как были розданы пустые бутылки, этикетки и крышки от бутылок, собранные М’Колой в машине, мы тронулись в путь под звуки клаксона, вызвав восторг женщин, испуг детей и веселье мужчин. Воины довольно долго бежали с нами, но нам надо было спешить, тем более что дорога через «заповедник» была хорошая, и наконец мы помахали на прощание последним из них – они стояли высокие и стройные, с волосами, убранными в косы, в коричневых шкурах, опираясь на копья, и улыбки не сходили с их раскрашенных красно-коричневой краской лиц.

Солнце близилось к закату, и я, не зная дороги, уступил гонцу свое место рядом с вандеробо-масаем, который мог помочь Камау, а сам пересел к М’Коле и Гаррику. Оставив заповедные места, мы еще засветло выехали на сухую, с редким кустарником равнину, я достал еще бутылку немецкого пива и, глядя по сторонам, заметил, что все деревья усеяны белыми аистами. Я не знал, то ли они отдыхали во время перелета, то ли охотились за саранчой, но в сумерках они выглядели чудесно, и я, расчувствовавшись, отдал деду бутылку, в которой оставалось пива еще на добрых два пальца.

Следующую бутылку я выпил, позабыв о деде. (Аисты все еще сидели на деревьях, по правую сторону дороги паслись газели Гранта. Шакал, как серая лисица, перебежал дорогу.) Я попросил М’Колу открыть еще бутылку, а мы тем временем миновали равнину и поднимались к дороге и деревне по отлогому склону, откуда были видны две горы. Уже смеркалось и стало прохладно, когда я передал бутылку деду, и он под крышей нежно прижал ее к себе.

В темноте мы остановились на дороге у деревни, и я заплатил гонцу, сколько было сказано в записке. Деду я тоже дал столько, сколько велел Старик, добавив кое-что от себя. Дальше разгорелся спор. Гарри-ку нужно было ехать с нами в главный лагерь, чтобы получить там деньги. Абдулла тоже хотел ехать, боясь, что Гаррик его надует. Вандеробо-масай жалобно просил взять и его. Он был уверен, что эти двое присвоят часть его доли, что я не исключал. Кроме того, был бензин, который нам оставили на случай необходимости, а если такового не будет, его следовало привезти обратно. Мы были перегружены и не знали, какая впереди дорога. Но Абдулла и Гаррик в машине помещались, можно было втиснуть и вандеробо-масая. Но о деде речь идти не могла. Ему заплатили, он остался доволен, но выходить из машины не хотел. Скорчившись, он сидел поверх груза, держался за веревки и повторял: «Я поеду с бваной».

М’Кола и Камау были вынуждены силой вытащить деда из машины, чтобы перераспределить груз, а он все кричал: «Хочу ехать с бваной!»

Пока они перекладывали в темноте вещи, дед держал меня за руку и что-то тихо говорил мне на непонятном языке.

– Ты получил свои деньги, – сказал я.

– Да, бвана, – ответил он. Значит, речь шла не о деньгах. Там все было в порядке.

Когда мы садились в машину, он рванулся с места и снова стал карабкаться наверх. Гаррик и Абдулла вытащили его.

– Тебе нельзя. Места нет.

Дед вновь заговорил со мной, голос звучал жалобно и умоляюще.

– Нет места.

У меня был маленький перочинный ножик, я достал его из кармана и протянул ему. Но он сунул мне нож обратно.

– Нет, – сказал дед. – Нет.

Он затих и молча стоял у дороги. Но когда мы тронулись, он побежал за машиной, и в темноте слышался его крик: «Бвана! Хочу ехать с бваной!»

Мы ехали по дороге, и в свете фар после всех наших приключений она казалась нам чем-то вроде бульвара. В полной темноте мы проехали по этой дороге благополучно пятьдесят пять миль. Я не спал, пока мы не одолели самую трудную часть пути – равнину, изрытую колеями, где при свете фар приходилось отыскивать дорогу через кустарники, а когда дело пошло лучше, я заснул и, когда пробуждался, видел то освещенные фарами ряды высоких деревьев, то крутой склон, то, когда мы медленно ползли вверх, столбы электрического света от наших фар.

Наконец, когда спидометр показывал пятьдесят миль, мы остановились у какой-то хижины, и М’Кола, разбудив хозяина, спросил, как проехать к лагерю. Я снова заснул и проснулся, когда мы сворачивали с дороги, и впереди между деревьями виднелись костры лагеря. Когда огонь фар осветил наши зеленые палатки, я завопил от радости, ко мне присоединились остальные, заревел клаксон, я выстрелил в воздух, раздался грохот, и вспышка осветила темноту. Машина остановилась, и я увидел, как Старик торопится к нам из своей палатки в халате, высокий и грузный, и он обнял меня со словами: «Ах ты, проклятый истребитель быков!», а я хлопал его по спине.