Меня так удивило, что лев упал замертво от одного выстрела, хотя мы готовились к трудному героическому сражению, что я чувствовал себя, скорее, обманутым, чем радостным. Опыт охоты на львов у нас отсутствовал – лев был первый, и, конечно, мы ожидали совсем другого. Чаро и М’Кола – оба – пожали руку моей жене, а потом Чаро подошел ко мне и тоже пожал руку.

– Хороший выстрел, бвана, – сказал он на суахили. – Piga m’uzuri.

– А вы стреляли, Карл? – спросил я.

– Нет. Как раз собирался, но вы уже выстрелили.

– А вы, Старик?

– Тоже нет. Вы бы услышали. – Открыв заднее отверстие в стволе, он вынул два больших патрона четыреста пятидесятого калибра.

– Я уверена, что промазала, – сказала Мама.

– А я не сомневался, что это ты его уложила. И сейчас так думаю, – заверил я жену.

– Мама в него попала, – сказал М’Кола.

– В какое место? – спросил Чаро.

– Говорю тебе, попала, – настаивал М’Кола.

– Вы уложили его наповал, – сказал мне Старик. – Он свалился, как кролик.

– До сих пор не верится.

– Мама piga. Piga Simba[24], – сказал М’Кола.

Когда в темноте впереди нас проступили огни лагеря, М’Кола вдруг пронзительным голосом стал выкрикивать отдельные, певучие слова на языке племени вакамба, прокричав в конце «лев». Кто-то из лагеря ему ответил.

– Мама! – прокричал М’Кола. И опять полились неведомые слова. И в конце: – Мама! Мама!

Из темноты выступили все носильщики, повар, свежевальщик, слуги и старший над всей командой.

– Мама! – вопил М’Кола. – Мама piga Simba.

Туземцы шумно радовались, приплясывали, отбивали такт ладонями, из груди у них вырывались гортанные, похожие на кашель звуки: «Вот так Мама! Ай да Мама! Вот так Мама!»

Свежевальщик с восторженными глазами подхватил жену на руки, к нему присоединились тучный повар и слуги, остальные толпились вокруг, стремясь тоже поддержать героиню или хотя бы прикоснуться к ней. С песнями и танцами они обнесли жену вокруг костра и подошли к нашей палатке.

– Вот так Мама! Ха-ха-ха! Вот так Мама! Ха-ха-ха! – Они исполняли танец и песню льва, подражая его глухому рычанию. У палатки они поставили жену на землю, и все поочередно, с благоговением пожали ей руку, причем слуги говорили: «M’uzuri, Мемсаиб», а М’Кола и носильщики – «M’uzuri, Мама», делая акцент на слове «Мама».

Позже, когда мы сидели на стульях у костра и выпивали, Старик сказал моей жене: «Запомните, вы застрелили льва. М’Кола убьет всякого, кто с этим поспорит».

– У меня такое чувство, будто я и вправду его застрелила, – отозвалась жена. – Если б такое случилось на самом деле, не представляю, как смогла бы это вынести. Гордость меня бы захлестнула. Разве не чудесно чувствовать, что ты победила?

– Добрая, славная Мама, – сказал Карл.

– А я верю, что ты его убила, – подхватил я.

– Давайте не будем об этом, – предложила жена. – Мне радостно от одного предположения, что такое могло быть. Ведь раньше меня никогда не носили на руках.

– В Америке не имеют представления о хороших манерах, – сказал Старик. – Некультурный народ.

– Мы будем носить тебя на руках в Ки-Уэст, – обещал Карл. – Добрая славная Мама.

– Может, хватит об этом, – попросила жена. – Мне ведь следует вознаградить их, правда?

– Они делали это не для награды, – возразил Старик. – Но, думаю, будет справедливо дать им что-то ради праздника.

– О, мне хочется отблагодарить их по-царски, – сказала жена. – Как же приятно чувствовать себя героиней.

– Добрая славная Мама, – вмешался я. – Ты действительно его убила.

– Нет, не я. Не лги мне. Дай просто насладиться триумфом.

В общем, М’Кола долго не доверял мне. Пока не истек срок действия лицензии Мамы, она была его фавориткой, а все остальные – людьми, которые путаются под ногами и мешают Маме охотиться. Но с окончанием действия лицензии она выпала из участников охоты, и он утратил к ней интерес. Потом мы начали преследовать куду, и тогда Старик оставался в лагере, посылая с нами охотников – Чаро с Карлом, а М’Кола со мной. Тогда М’Кола утратил к Старику былое уважение. Естественно – на время. Он был носильщиком Старика, его отношение к участникам охоты менялось каждый день, и для того, чтобы сложились прочные отношения, многое надо было пережить вместе. Но что-то между нами изменилось.

Это было в то время, когда с нами охотился Друпи. Я как раз вернулся из больницы в Найроби, и мы с Друпи пешком отправились в лес охотиться на носорогов. Красавец Друпи был настоящий дикарь, нависшие веки почти закрывали ему глаза, он обладал особым изяществом, был отличным охотником и следопытом. По виду ему было лет тридцать пять, а из одежды на нем был только кусок ткани, стянутый узлом на плече, да подаренная кем-то из охотников феска. Он никогда не расставался с копьем. М’Кола носил старый мундир американской армии цвета хаки с полным комплектом пуговиц, который изначально предназначался Друпи, но тот как раз тогда отсутствовал. Старик дважды привозил мундир Друпи, пока М’Кола не сказал решительно: «А отдай-ка его мне».

Старик отдал, и с тех пор М’Кола всегда его носил. Этот мундир, шорты, ворсистая шерстяная шапочка и вязаный армейский свитер (носившийся, пока стирался китель) – вот и вся одежда старого охотника. Потом я отдал ему куртку, в которой охотился на птиц. Из старых автомобильных шин он вырезал себе сандалии. У него были красивые, стройные ноги с точеными лодыжками, как у Бейба Рута[25], и, помнится, я был поражен, когда увидел под кителем дряблое, старческое тело. Как на фотографиях Джеффриса и Шаркли[26]спустя тридцать лет после их знаменитых боев – уродливые старческие бицепсы и впалая грудь.

– Сколько лет М’Коле? – спросил я у Старика.

– Должно быть, шестой десяток пошел, – ответил Старик. – У него в туземной резервации семья и взрослые дети.

– А какие у него дети?

– Ни на что не годятся. Лодыри. Отец не может с ними совладать. Мы пробовали одного взять в носильщики, но ничего из этого не вышло.

Друпи не вызывал зависти у М’Колы. Он понимал, что тот как охотник его превосходит, быстрее находит след, и вообще все делает в лучшем виде. Он восхищался Друпи не меньше, чем мы, гордился, что носит его китель, помнил, что прежде, чем стать ружьеносцем, был носильщиком, а потом у него началась новая жизнь, и мы стали охотиться вместе, а Друпи возглавлял нашу группу.

То была отличная охота. В первый же день мы удалились от лагеря на четыре мили, двигаясь по глубокой носорожьей тропе, которая гладко и ровно, словно спланированная инженерами, шла меж травянистых холмов с заброшенными, по виду фруктовыми, деревьями. С этой утоптанной тропы глубиной в фут мы свернули, когда она пошла вниз по развилке между холмами, похожей на высохший оросительный канал. Обливаясь потом, мы вскарабкались на невысокий, крутой холм справа, сели там, привалившись к вершине и стали обозревать в бинокль местность. Приятная, зеленая равнина, холмы у подножья обращенной к нам лесистой стороны горы, склон которой изрезан руслами речушек, сбегавших из глубины лесной чащи. Местами лес спускался к самому подножью, и вот там, на краю леса, мы высматривали носорога. Если отвести взгляд от лесистого горного склона, можно следить за течением ручьев, бегущих сперва по холмистой местности, а затем по равнине с бурой, выжженной солнцем травой к долине Рифт-Велли и сверкающим водам озера Маньяра.

Мы лежали на склоне холма и следили, не покажется ли носорог. Друпи, сидя на корточках на противоположной стороне склона, напряженно вглядывался вдаль. М’Кола расположился ниже. Дул свежий восточный ветерок, шевеля траву волнами. По небу плыли большие белые облака, высокие деревья на горном склоне росли так близко друг к другу, что густая листва переплеталась, и, казалось, по их вершинам можно шагать. За горой было ущелье, затем еще одна гора, тоже вся покрытая лесом, казавшимся на расстоянии темно-синим.