Помахав всем на прощание, мы проехали мимо дома Римлянина, там пожилые, некрасивые туземцы жарили куски мяса на костре у тропы, которая шла через маисовое поле к ручью. Мы легко переправились через ручей – вода ушла, и берега заметно подсохли. Я оглянулся, взглянув последний раз на поле, хижины, ограду, у которой мы разбили лагерь, на голубые холмы, потемневшие под пасмурным небом, и снова почувствовал досаду, что не увидел Римлянина и не объяснил, почему мы так скоропалительно уезжаем.
Потом мы ехали лесом, по той же дороге, стремясь попасть на открытое место до темноты. Дважды мы застревали в болоте, и тогда Гаррик принимался истерически командовать, пока остальные рубили кусты и копали землю, и довел меня до того, что я не сомневался: придется ему врезать. Телесное наказание было ему так же необходимо, как трепка расшалившемуся ребенку. Камау и М’Кола открыто смеялись над ним. Он разыгрывал удачливого вождя, возвращающегося с охоты. Да, страусовые перья были ему к лицу.
Один раз, когда мы застряли и я работал лопатой, расчищая путь, он, увлеченный ролью советчика и командира, склонился, и тогда я как бы нечаянно сильно ткнул его черенком лопаты в живот – он даже присел. Я не оглянулся, и М’Кола, Камау и я старались не смотреть друг на друга, боясь рассмеяться.
– Больно, – с удивлением сказал он, поднимаясь.
– Никогда не подходи близко к человеку с лопатой в руках, – сказал я по-английски. – Чертовски опасно.
– Больно, – повторил Гаррик, держась за живот.
– Потри его, – сказал я и показал, как это делается. Когда мы снова сели в машину, мне стало жаль этого бедного, смешного бездельника, и я попросил у М’Колы бутылку пива. Он достал бутылку из-под багажа, откупорил ее, и я стал медленно пить. Мы проезжали по местности, похожей на олений заповедник. Оглянувшись, я увидел, что с Гарриком все в порядке и он опять трещит без умолку. Потирая живот, он, похоже, хвастался, что все ему нипочем и он даже не почувствовал боли. Я заметил взгляд деда, тот следил сверху, как я пью пиво.
– Дед, – позвал я.
– Что, бвана?
– Это тебе. – И я протянул ему бутылку, в которой осталось немного пива и пена.
– Еще пива? – спросил М’Кола.
– Конечно, черт дери, – сказал я.
При мысли о пиве я вернулся в ту весну, когда мы шагали по горной дороге в Бэн-де-Альес и участвовали в пивном конкурсе, где призом был не доставшийся нам теленок, а домой возвращались ночью в обход горы и любовались растущими в лугах нарциссами, залитыми лунным светом, и еще вспоминал, как мы были пьяны, когда говорили о том, как передать лунную бледность и коричневость пива, сидя за деревянными столами под зелеными побегами глицинии в Эгле после того, как пересекли долину Роны, где рыбачили, и цвели конские каштаны, а мы с Чинком опять говорили о литературе и спорили, можно ли их цветки сравнить с восковыми канделябрами. Черт возьми, какие же остроумные литературные разговоры мы вели, после войны мы с ума сходили по литературе, а потом пили отличное пиво у Липпа в полночь после споров в «Маскар-Леду» у цирка, и в «Рути-Леду», и после других словесных баталий, откуда возвращались охрипшие и слишком возбужденные, чтобы сразу завалиться спать; но больше всего пива сразу после войны мы выпили с Чинком в горах. Флаги – стрелкам, скалы – альпинистам, а английским поэтам – пиво, и для меня покрепче. Чинк тогда, помнится, цитировал Роберта Грейвса. Мы вырастали из одних стран и устремлялись в другие, но пиво везде оставалось чудом. Дед это тоже знал. Я понял это по его глазам еще в первый раз, когда он смотрел, как я пью.
– Пива, – сказал М’Кола. Он открыл бутылку, а я глядел на места вокруг, похожие на заповедник, от мотора сильно нагрелись ботинки, рядом, как всегда, сидел сильный вандеробо-масай, Камау внимательно вглядывался в следы колес на зеленом дерне, а я высунул ноги в ботинках наружу в надежде, что они остынут, и пил пиво и мечтал, чтоб рядом оказался Чинк, капитан Эрик Эдвард Дорман Смит, кавалер Военного креста из пятого стрелкового полка Его Величества. Окажись он здесь, мы могли бы поспорить, как лучше описать эти места, похожие на олений заповедник, и можно ли их просто назвать оленьим заповедником. Старик и Чинк очень похожи. Старик старше и терпимей для своих лет, а отношения у нас почти одинаковые. У Старика я учусь, а с Чинком мы вместе открывали мир, а потом наши пути разошлись.
Мне не давал покоя черный самец. Я должен был его сразить, но он бежал, когда я выстрелил. Он весь был мишень. Ну ладно, тут еще можно поспорить, но как же самка, стоявшая к тебе боком, в нее ты промазал дважды. Она что, тоже бежала? Нет. Если б я выспался, то ничего такого не было бы. А если б не поленился протереть замасленный ствол ружья, первая пуля не пролетела бы слишком высоко. Тогда я не взял бы так низко во второй раз, и пуля не прошла бы у нее под брюхом. Нет, это ты во всем виноват, черт бы тебя побрал. Я воображал, что стреляю из дробовика лучше, чем оказалось, и я потратил кучу денег, чтобы поддержать в себе это мнение, и все же, если говорить холодно и беспристрастно, крупную дичь я стреляю не хуже другого сукина сына. Провалиться мне на этом месте! И что из того? Я прострелил брюхо черному самцу и упустил его. Так ли хорошо я стреляю, как думаю? Конечно. Тогда почему я промазал, стреляя по самке? Да, черт возьми, такое с каждым может случиться. Но тут не было никаких уважительных причин. Да кто ты такой, чтоб во все лезть? Моя совесть? Послушай, у меня с совестью все в порядке. Я знаю, каким сукиным сыном могу быть, и знаю, что именно могу делать хорошо. Если б не пришлось срочно уезжать, я добыл бы самца черной антилопы. Я знаю, Римлянин настоящий охотник. Было еще одно стадо. Почему я пробыл там только один вечер? Какая это охота? Да никакая. Вот появятся у меня настоящие деньги, и тогда мы снова вернемся сюда, доедем на грузовиках до деревни деда, наймем носильщиков, чтобы не трястись из-за этой проклятой машины, потом отошлем носильщиков обратно, разобьем лагерь в лесу у ручья, выше деревни Римлянина, и будем охотиться в этих местах не торопясь, каждый день ходить на охоту, иногда я буду брать передышку и писать неделю, или полдня, или через день, и изучу то место так, как изучил места вокруг озера, куда нас привезли. Я увижу, где живут и пасутся буйволы, а когда через холмы пойдут слоны, мы будем смотреть, как они ломают ветви, и нам не надо будет стрелять, и я буду лежать на опавших листьях и смотреть, как щиплют траву куду, и не подниму ружья, если только не увижу голову лучше тех, что везем мы, и вместо того чтобы весь день искать черного самца с простреленным брюхом, я буду лежать за скалой и смотреть, как антилопы пасутся на склоне холма, и буду смотреть так долго, чтобы они навечно остались в моей памяти. Надеюсь, Гаррик не привезет сюда своего бвану Симба и они не перестреляют все зверье. Но если они здесь появятся, я уйду еще дальше, вон за те холмы, там тоже есть места, где можно жить и охотиться, если, конечно, у тебя есть время жить и охотиться. Такие проберутся всюду, где пройдет машина. Но всюду существуют заповедники вроде этого, о которых никто не знает, и машины проходят мимо. Эти люди всегда охотятся на тех же местах.
– Пива? – спросил М’Кола.
– Да, – сказал я.
Конечно, прожить здесь трудно. Все так говорят. Набегает саранча и пожирает посевы, и муссон может задержаться, и дождей нет, и все засыхает и гибнет. От клещей и мух гибнет скот, москиты приносят лихорадку и малярию. Скот мрет, а за кофе не дают настоящую цену. Нужно быть индийцем, чтобы продавать сизаль не в убыток, а на побережье каждая кокосовая плантация означает, что кто-то разорился, пытаясь делать деньги на копре[45]. Белый охотник работает три месяца в году, а пьянствует круглый год, а правительство разоряет страну к выгоде индийцев и туземцев. Так мне рассказывали. Все так и есть. Но я не стремился здесь делать деньги. Я хотел только жить здесь и охотиться не торопясь. Я здесь уже подхватил одну болезнь и теперь должен был каждый день промывать мыльной водой трехдюймовый кусочек моих длинных кишок, а потом вправлять их на место. Это средство излечивает от этой болезни, и стоит потерпеть, учитывая то, что я видел и где побывал. К тому же я подхватил ее на грязном пароходе, когда плыл из Марселя. Жена не болела ни дня. Карл тоже. Я любил Африку и чувствовал себя здесь как дома, а если человек в другой стране чувствует себя как дома, туда ему и нужно ехать. Во времена моего деда Мичиган был охвачен малярией. Ее называли лихорадкой и трясучкой. А на острове Тортугас, где я провел много месяцев, желтая лихорадка однажды унесла тысячу жизней. Новые континенты и острова стараются запугать вас болезнями, как змея – шипением. Но змеи тоже бывают ядовитые. Их убивают. Черт возьми, но ведь то, что случилось со мной месяц назад, убило бы меня в прежние времена, когда не существовало нужное лекарство. Могло убить, но я мог и выздороветь.
