Чондэ задумчиво посмотрел на тлеющий уголек сигареты и немного подул, чтобы сдуть лишний пепел.
— В один прекрасный момент, я подумал, почему бы не ткнуть его мордой в эту его «любовь». Я хотел лишь знать ее правдивость, увидеть ее границы. Можешь назвать меня жестоким, но я просто хотел узнать, реальна ли она. И я продолжал его испытывать. Раз за разом. Я был слишком уверен, что он ошибается. И в попытке доказать ему это, я, пожалуй, зашел слишком далеко, и вместо того, чтобы объяснить ему, что он не прав, просто убедил его в этом. Знаешь…
Ким снова уселся поудобнее и перевел доверительный, полный мудрости взгляд на Лухана.
— Я понял, что у всего есть границы, даже если кажется, что их нет. И у любви, и у терпения есть. Так вот я их перешел. То, что я сделал, было за гранью дозволенного, и, богом клянусь, ни одна любовь не стерпела бы этого. Не смогла бы простить и забыть. Я перешел границы, и даже рад, что получил за это в нос, иначе я бы продолжал заходить все дальше. Кто знает, чем бы это закончилось. Зачем я вообще все это делал? Кому и что я пытался доказать? Зачем мне так важно было дать понять Исину, что он ошибается в своих чувствах ко мне? Я не знаю…
Чондэ демонстративно развел руками, а потом затянулся. С чувством, вбирая в себя дым как ускользающие мысли, как запас слов.
— Может меня просто задело, что Исин был не таким, каким я хотел его видеть, потому его любовь для меня казалась обременительной. Впрочем, я был не единственный, кто разочаровался, столкнувшись с правдой.
Лухан чуть вскинул бровь. Он надеялся, что ему расшифруют это через факты, описания событий, потому что ему было интересно. Его увлекла эта история. Почему, он не мог понять. В ней не было конкретики, событий, но он упивался ей как бульварными романами. Пытался насытить себя тем, что не мог получить от собственной жизни. Додумывал то, что не было сказано. Разумеется, быть участником таких событий обременительно, но вот слушать о них — дело другое. Лухан почему-то хотел так же. Чтобы больше чувств. Не важно каких: отрицательных или положительных. Ему просто нужно было больше. Он чувствовал, что умирает внутри, потому при отсутствии глобальной драмы, он начинал искать ее в мелочах, высасывал из пальца. И все ради того, чтобы ощутить себя живым. Быть уверенным, что еще способен чувствовать, ведь иногда ему начинало казаться, что это вовсе не так.
— Я рассказал ему о себе, все что мог… все, что помнил. Где-то немного приукрасил, но только чуть-чуть, сути это не изменило. Просто решил ему показать, кого он «любит». Без всей этой иллюзии его воображения. Четко и по существу.
Чондэ замолчал, ведя внутренний диалог с самим собой. Его рассказ зашел в тупик, точнее, сам Чондэ завел его в тупик, так что теперь плохо понимал, как продолжать повествование дальше. Ему нужно было раскрыть суть, обходя тонкости его мира, да вот только невозможно было это сделать. Как бы он не крутил в голове фразы, это все равно звучало дико.
Лухан внимательно глядел на парня, ожидая продолжения. Манера Чондэ растягивать и мусолить мысль немного злила, потому что казалось, что он уходит в другую сторону, упуская суть.
— И что он? — не сдержавшись, подал голос Лухан.
— Что он? — не понял Чондэ.
— Как Исин отреагировал на это?
— Хм, — Ким задумчиво коснулся пальцами губ, — сложно сказать. Мы тогда были заняты совсем другим. События закрутились, так что думать и анализировать просто не было времени. Хотя, полагаю, он был растерян. Любой бы на его месте растерялся. И, кажется, я видел в его глазах сомнение.
Чондэ небрежно запахнул куртку, спасаясь от порыва холодного ветра.
— Мы оба такие, — выдохнул он, — два придурка, которые сомневаются в своих чувствах, но хотят быть верными своим словам. Если сказал, что люблю, значит люблю. Буду гнуть свою линию и убеждать себя в этом до последнего, потому что страшно признать, что эта самая «любовь», которая казалась вечной и всепоглощающей, рассыпалась от первого же удара. Страшно признать, что и не было ее вовсе…
— Так что же в итоге? Не буду спрашивать насчет Исина, но… ты-то его любишь или нет?
Чондэ выдохнул. Продолжительно и тяжело. Это не сулило ничего хорошего, так что Лухан подсознательно приготовился услышать отрицательный ответ, хотя меньше всего хотел его слышать. Ему казалось, что если Чондэ признает, что не было между ними никакой любви, Лухан будет очень сильно разочарован. Как в этом светлом чувстве, так и в самом Ким Чондэ. Хотелось хэппи энда. У Лухана в голове был какой-то пунктик, взращенный диснеевскими мультиками и голливудскими романтическими фильмами. Если любовь, значит все обязательно должно закончиться хорошо. Все будут вместе и счастливы несмотря ни на что. Вот только жизнь не диснеевские мультики и не голливудские романтические фильмы. В ней не все так однозначно.
— Все так сложно, что я уже и сам не знаю, — печально произнес Чондэ, — я боюсь, что не люблю, а просто хочу, чтобы так было. Что я упрямо убеждаю себя в этом, потому что однажды позволил себе сказать, что люблю его, и должен нести ответственность за свои слова.
Чондэ нахмурился, будто бы увидел что-то непонятное перед собой. Он долго вглядывался в пустоту невидящим взглядом, и стало ясно, что он заглядывает в себя.
— На самом деле, я могу с уверенностью сказать, что абсолютно точно люблю Чжан Исина, но, пожалуй, вовсе не так, как это бы хотелось ему. Он важный человек в моей жизни, и отказаться от него полностью сейчас мне кажется невозможным. Я не мог сделать этого двадцать лет, с чего бы у меня это получилось сейчас? Просто потому, что он изменился? Не оправдал моих ожиданий? Я сам виноват, что чего-то от него ждал. Пусть он и изменился, повзрослел и возмужал, но это все тот же Чжан Исин, которого я когда-то знал. Я видел это своими глазами. Я не могу ошибаться, но…
— Но? — с нажимом протянул Лухан.
— Понимаешь, какая загвоздка. Он вечно заставляет меня сомневаться в моих чувствах, потому что моя любовь далека от его любви. У него же все просто. Его любовь имеет только два пути: либо мы ходим за ручку, целуемся, трахаемся и выглядим счастливой влюбленной парочкой, либо расходимся. А я не могу! Ни так, ни так! У меня совершенно другая любовь. Платоническая, родственная, я не знаю даже как назвать. Исин как был для меня ребенком, так им и останется. Я не могу ничего с этим поделать. Он мне как младший брат, а трахаться с младшими братьями аморально! И пусть из моих уст это звучит странно, в смысле…
Чондэ нервно усмехнулся, поправляя волосы. У него начинала ехать крыша. Он снова наткнулся на этот камень преткновения, о который разбивались все его корабли надежд.
— Слышал бы это Минсок, он бы только саркастично цокнул языком, потому что считает, что для меня нет ничего аморального. Я может быть и тварь, но тварь порядочная. У меня есть принципы, у меня есть правила, которые я просто не могу нарушить, как бы сильно не хотел. Я пытался, я правда пытался, но ничего из этого не выходило, — начал тараторить Чондэ. — Для меня он все еще ребенок, и я боюсь, что навсегда им останется. Я просто не могу смотреть на него в другом ключе, и когда пытаюсь это сделать, я чувствую себя извращенцем, ублюдком, редкостной гнидой без каких-либо принципов. И это, мать его, единственное, что сейчас встает у нас на пути, потому что я просто не в состоянии ответить на его чувства так, как он этого хочет!
Чондэ болезненно закусил губу. Все это время он размышлял над тем, как много между ними с Исином еще осталось недосказанности, и пытался разложить по полочкам свои чувства, чтобы быть в них уверенным. Он не сомневался в своей любви. Ее наличие было постоянным многие годы, но ее суть постепенно менялась. Чжан Исин вырос у Чондэ на глазах, и вместе с ним выросла и изменилась любовь к нему. От этих изменений в голове Чондэ творилась неразбериха. Ему было сложно принять тот факт, что тот ребенок, которого он полюбил всем сердцем, стал соблазнительным молодым человеком, на которого Ким, несмотря на все его попытки этого не делать, нет-нет, а слюни пускал. И от этого Чондэ чувствовал себя отвратительно. Прямо ощущал себя мерзким извращенцем и пытался найти себе оправдание. Ему казалось, будто он предает Исина и ту давнюю невинную любовь к нему. Это терзало и оставляло горькое послевкусие. За это он себя потом корил и морально уничтожал.
