– Пошутила я, Паш, – шептала она мне. – Ну, посмотри же – я его уже снова надела! Просто глупая шутка! Прости меня! Мне самой не терпится тебе все рассказать!

– Подожди, – я украдкой взглянул на ее руки. Кольцо было на правой руке. – Дай я тебя уложу.

Достал из шкафа простыню, укрыл ее, налил еще один бокал и лег рядом, обняв ее.

Она благодарно взъерошила мне волосы.

– Когда ты уговаривал меня, про себя я решила просто попить чай и попробовать его пирожные. Хоть мужчина вроде и интеллигентный, и интересный, и чувствую – нравится мне, и даже, может быть, волнует меня, но раньше я с ним почти не разговаривала, поэтому еще ничего для себя не решила.

Оля замолчала, закрыла глаза, откинулась и провалилась в воспоминания.

– Пашка, я чувствовала себя принцессой. Было все. Сначала были цветы. Он принес специальную вазу и сказал, что привез ее из Китая, и она очень дорогая. По его словам в линиях этой вазы и в линиях моего тела есть что-то общее, поэтому он очень любит эту вазу. Намекая этим, что любит меня. В эту вазу он поставил цветы. Причем цветы, которых я раньше не видела. Оказывается, это какие-то редкие орхидеи. Очень красивые цветы. Да ты сам видишь. Потом был чай. Какой-то необыкновенный китайский чай. Он сам мне его заваривал и рассказывал мне про чайные церемонии в Китае. Странный чай. От этого чая меня бросило в жар и стало легко и весело. К чаю торжественно принес пирожные. Удивительные пирожные. Еще теплые. Они прямо таяли во рту. Я целую тарелку умяла. Лопаю и не могу остановиться. Он с гордостью сказал, что выпекает их сам. С самого первого моего урока с его сыном, в день занятий, в надежде, что я все же соглашусь задержаться на чай и попробую их. Потом была музыка. Пашка, я же музыкант, но я такой музыки ни разу не слышала. Что-то восточное и такое укачивающее. И были взгляды. Я обожаю такие взгляды. Когда у него дрожат ресницы, я чувствую, что он хочет посмотреть мне в глаза, но не решается. Потом решается, смотрит, и встретившись с моим взглядом, словно обжегшись, отводит глаза. Его робкие взгляды на мои колени, на мою грудь. Смущение, вспыхивающее на лице румянцем, когда наши взгляды встречались.

Оля лежала с закрытыми глазами.

– А потом, Пашенька, мы пили вино. Тоже какое-то там изысканное. Очень вкусное вино. С такой незнакомой мне кислинкой. Потом он сел у моих ног и начал читать мне стихи.

Оля замолкла, а потом стала тихонько декламировать.

– Любимая, спи, мы на шаре земном, свирепо летящем, грозящем взорваться. И надо обняться, чтоб вниз не сорваться, а если сорваться – то только вдвоем.

Потом замерла, вспоминая.

– Ты придешь, коль верна мечтам, только та ли ты? Знаю: сад там, сирень там солнцем залиты.

Оля заворочалась удобнее устраиваясь.

– Я только отдельные строчки запомнила. Но стихи классные, и читал он их так хорошо, что я почти поверила, что эти стихи не только для меня, но и обо мне.

Оля легла на бок и взглянула на меня.

– А потом, после очередного стихотворения он поцеловал мне ногу. Вот тут, возле пальчиков.

Оля положила свою ногу мне на ногу, подтянула ее так, что она легла мне на бедро и показала мне пальцем, куда ее поцеловали.

– Пашка, я даже рассмеялась. Говорю: «Я же ими по улицам хожу, а вы их в рот тащите».

Оля закинула на меня ногу уже на талию и продолжила, задумчиво глядя в потолок.

– Так он тут же убежал, через минут притащил ванночку с теплой водой, снял с меня туфли и, как я ни отнекивалась, стал мне мыть ноги с каким-то особенным бальзамом. При этом так интересно про него рассказывал, про то, какой он чудодейственный, что я даже сопротивляться забыла. А потом вытер мои ноги пушистым полотенчиком, назвал каждый пальчик на китайском языке, а потом и поцеловал каждый пальчик. Знаешь, как щекотно было. Щекотно и приятно. И когда целовал сами пальчики в кончики, и когда подушечки лизнул, и когда язычок между пальчиками засовывал.

Оля открыла глаза и искоса посмотрела на меня:

– Мне продолжать?

– Продолжай, – я погладил Олину ногу. Оля шлепнула по моей руке.

– Не сбивай, Пашка, а то я пропущу чего. На чем я остановилась? Как он целовал мне пальчики? А затем он стал мне разминать ступни. Стал уверять, что мои ножки устали, им нужен расслабляющий массаж. Массировал мне ступни, показывал на точки, говорил их названия и объяснял, какие болезни можно лечить, если туда воткнуть иголочки. Не только показывал их, но еще и целовал. Подошвы посередине, оказывается, такие чувствительные. Знаешь, Пашка, это было так приятно. Не сексуально приятно, а щекотно. Просто приятно было ощущать там его поцелуи и касания языком.

– А дальше что было?

– Дальше, Пашенька, он мне стал показывать точки на ногах выше. Язычком коснется, расскажет, что за точка, а потом легонько так поцелует. Так все выше и выше двигался. А я чувствую, мне так приятно становится. А потом попросил показать точки и выше, под платьем.

Оля мазнула по мне взглядом.

– Знаешь, Паш, а в этих точках что-то есть. Во всяком случае, поцелуи по точкам ощущаются острее. И у каждой точки свой вкус.

– А ты что?

– Я, Пашенька? – Оля заулыбалась. – Я изображала наивную дурочку. Мне интересно стало, как при таком сочетании желания и робости он будет такое препятствие как мое платье преодолевать. Решила поизображать из себя невинную молоденькую жену, в первый раз столкнувшуюся с соблазнением. Решила не противиться действиями, но противиться словами. Интересно было, как далеко он сможет зайти. Что в нем возьмет верх – робость или страсть. Хотела поиграть. При этом чувствую, у меня самой желания острыми коготками изнутри уже даже в промежности царапаются.

Оля посмотрела на меня, протянула бокал, поблагодарила кивком головы, отхлебнула и откинулась на подушку, невольно прогнувшись всем телом.

– Я лепечу: «Что вы делаете? Я же замужем! Перестаньте, пожалуйста! Мне же нельзя! Валерочка, разве так можно?!» – но руками и телом не сопротивляюсь. Не сопротивляюсь я еще и потому, тебе честно скажу, что уже не могу. Коленки дрожат, и внутренняя поверхность бедер сладко так ноет.

Оля лишь сейчас заметила, что рукой, которую она прогнала у себя с ноги, я глажу ее животик, взяла мою руку и осторожно переложила ее на мое бедро.

– Похоже, он это тоже почувствовал. И стал мне целовать ноги по-настоящему. Пашка, как он мне ноги целовал! Я же не девочка, мне уже ноги целовали, но это было нечто. Я же чувствую, когда мне ноги целуют просто как этап, чтобы потом забраться сам знаешь чем, куда и зачем. Он же целовал мои ноги, потому что это ему нравилось. А ты же знаешь, мне нравится, когда ко мне с любовью. Поэтому когда он начал целовать мне под коленками, потом еще внутри бедер, да еще поглаживая язычком – я сдалась. Сама коленки раздвинула пошире и раскинула их, чтобы ему удобнее целовать было, и даже приподнялась, когда он мое платье начал потихонечку, украдкой вверх подтаскивать. Вот тут я поняла, что все серьезно, все случится – и не поверишь: от этого понимания мне стало не стыдно, а бросило в жар.

Оля, прогнав мою руку, теперь сама уже гладила себя по животу.

– А потом он меня приятно удивил. Он не стал сразу стремиться туда, куда, сняв платье с женщины, правильно понимая это как капитуляцию, сразу же устремились бы многие. Он меня просто зацеловал. Он целовал меня везде. Он поворачивал меня как любимого ребенка. Он зарывался мне подмышки. Он зарывался лицом и губами во все мои складочки. Он гладил меня везде, и там, где только что гладил – сразу же целовал. Он исцеловал мне живот, спину, попку, ноги, руки, шею, да всю меня. Везде я ощущала его поцелуи. В складочках между ногами и телом, на ягодицах, где они касаются друг дружку. У меня ступни на ногах до сих пор его поцелуи ощущают. На мне не осталось места, которое не коснулись бы его губы. Это меня разобрало настолько, что я даже не заметила, как он снял с меня бюстгальтер, и куда делись трусики. Они словно растаяли в воздухе.