Эти письма мы вручили Толстому.
— К вам внеочередная просьба, — сказал я ему. — Нужны лишь всего-навсего две-три страницы на машинке. Если можно, обязательно сегодня.
В тот же вечер статья размером в две страницы была уже у меня на столе, утром ее читала вся армия. Статья состояла из этих выдержек и нескольких авторских абзацев: «Прочтите эти письма, товарищи. Они найдены в карманах убитых немцев. Эти документы потрясают своим цинизмом. Вы в них увидите судьбу советских людей, насильно увезенных в подлую и темную Германию. От вас, от вашей стойкости, от вашего мужества и решимости разгромить врага зависит, будут ли бесноватые немки хлестать по щекам русских, украинцев, белорусов, кормить одним хлебом из свеклы, как скотину».
И заключительный абзац: «Воин Красной Армии, закрой на минутку лицо своей рукой. Больно русскому читать эти немецкие строки. Штыком своим, омоченным в фашистской крови, зачеркни их.
Смерть рабовладельцам!»
На второй день «Правда» и многие другие газеты перепечатали эту статью, и ее прочла не только армия, но и вся страна.
Толстой не уходил от фронтовой действительности. Острые темы вызывали у него желание не только к ним прикоснуться, но и раскрыть их со всей силой истинной правды. Одним из свидетельств этого является история с Днепрогэсом.
С Южного фронта вернулся начальник авиационного отдела газеты Николай Денисов. Он был там, когда шли бои на подступах к Запорожью, видел, как эшелон за эшелоном «уходили» на восток наши предприятия. Но он был очевидцем и того, как мы сами, своими руками взрывали Днепрогэс, первенец первой пятилетки, красу и гордость страны.
Об этой трагедии на Днепре надо сказать во весь голос. Кому, как не Алексею Николаевичу? И он сказал. И не для слез. «У нас их нет, их иссушила ненависть. А ради клятвы: „За гибель — гибель“». Это было в дни самой напряженной битвы за Москву. И Алексей Николаевич сумел историю с гибелью Днепрогэса связать с московским сражением так мудро, что его талантом оставалось только восхищаться.
Я безмерно хвалил его за трехколонник, который он назвал «Кровь народа», сказал, что за него придется повоевать. Я имел в виду, что такого рода материалы нам не разрешали печатать; они не появились ни в официальных сообщениях, ни в сводках Совинформбюро, хотя это было более чем странно. Ведь не кто иной, как Сталин, в своем выступлении еще 31 июля 1941 года, следуя примеру Ленина, сказал, что «все ценное имущество, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться».
Предчувствие меня не обмануло. Горькая и суровая правда этой статьи испугала нашего цензора, полковника по званию, и высокое начальство из ЦК партии, и она была снята с полосы. «В сообщениях Совинформбюро ничего о Днепрогэсе не говорилось», — вот и весь резон. И только через три дня, в кризисное для Москвы время, когда события, как никогда, потребовали от газеты, несмотря ни на что и ни на кого, не скрывать правды, наших трудностей и жертв, горькой действительности, мы ее напечатали уже сами. В статье говорилось о великой жертве, которую приносит наш народ во имя победы над врагом.
«Но жертвы самой большой, — во весь голос сказал Толстой, — Москву в жертву мы не принесем. Пусть Гитлер не раздувает ноздри, предвкушая этот жертвенный дым. Звезды над Кремлем кинжальными лучами указывают русским людям:
„Вперед! Вперед на сокрушение врага. Вперед — за нашу свободу, за нашу великую Родину, за нашу святыню — Москву!“»
О том огромном впечатлении, которое произвела эта статья на умы и сердца советских воинов, свидетельствовал известный критик Александр Дымшиц, работавший тогда в армейской газете:
«Помнится, в дни, когда враг угрожал столице, в полку агитатор читал бойцам перед строем статью Толстого „Кровь народа“. Люди стояли молча, охваченные глубоким душевным волнением. Волновался и агитатор, голос его то срывался, то возвышался до крика. Чувствовалось, что от слов Толстого, ясных и веских, каждому бойцу становилось легче на душе, ибо каждый из нас верил писателю, утверждавшему, что поход Гитлера на Москву закончится нашей великой всенародной победой».
В тот вечер Дымшиц отослал по полевой почте письмо в «Красную звезду», Алексею Николаевичу.
Это была статья, которая, как писал потом Толстой в своей автобиографии, получила наибольший резонанс. Была еще одна статья, которую тоже отметил сам Толстой. Она называлась «Родина» и тоже была опубликована в критические дни боев за Москву. Тема была раскрыта с такой убедительностью, на которую способен художник. Ее величавый, былинно-величавый слог волновал душу, звал на смертный бой с врагом. Пророческие слова этой статьи «Мы сдюжим!» я читал потом в заголовках и «шапках» фронтовых газет, на стенах домов по фронтовому пути, они звучали как клятва в бою, на собраниях и митингах защитников столицы…
Больше всего Толстой писал в дни битвы за столицу. В критические дни сорок первого года, когда немцы стояли под Москвой и уже имели возможность из орудий обстреливать ее, писатель возвысил свой голос, предвещавший нашу победу. Именно эти выступления имел в виду Илья Эренбург, когда писал: «В дни войны Алексей Толстой оказался на посту. Его слова приободряли, веселили, горячили бойцов. Толстой не ушел в молчание, не ждал, не ссылался на отчужденность муз от музыки войны. Толстой говорил в октябре 1941 года, и Россия этого не забудет».
Работал Алексей Николаевич много и безотказно. Писал очерки, статьи, рассказы и даже репортажи. Однажды зашел у меня такой разговор с писателем:
— Завтра открывается сессия Верховного Совета для ратификации договора с Великобританией. Нужен очень ответственный репортаж. Не смогли бы вы взяться за это?
Попросил, и самому стало неловко: репортаж Алексею Николаевичу? Он, видимо, почувствовал в моем голосе смущение и сразу же сказал:
— Напишу. Я ведь когда-то писал такие газетные вещи. Дело для меня не новое. Старый репортер…
И написал. Хорошо написал. С писательской страстью. Главное — репортаж дышал верой, верой в нашу победу. Под таким заголовком он и был напечатан.
Алексей Николаевич как сотрудник газеты был очень аккуратен. Сам начинавший свою литературную деятельность как журналист, он хорошо понимал нашу работу, чувствовал газетный темп и никогда не подводил редакцию; если Толстой обещал, что статья будет в такой-то день и час, можно было смело оставлять для нее место не только в макете номера, но и в сверстанной полосе. То, что он приносил, никогда не откладывалось даже на день, а сразу же шло в номер. Он внимательно прислушивался к тому, что просила редакция написать, к нашим предложениям.
Нередко Толстой приносил статью или очерк, который мы ему не заказывали, и это нас тоже радовало. Вот, скажем, Толстой приехал в редакцию и, не успев поздороваться, шагнул к карте, внимательно разглядывая новую линию фронта. Увидев, что Смоленск, не столь уже далекий от столицы город, и Житомир, совсем близкий к Киеву, в руках немцев, покачал головой, затем грузно опустился на кресло и задумался. Несколько минут он оставался в той же неподвижной позе. А потом встрепенулся и стал у меня выпытывать все, что я знал о положении на фронтах войны. Все, что я знал, рассказал Алексею Николаевичу, а заодно пожаловался: по всем газетным канонам, центральной военной газете следовало бы дать обзор военных событий, сказать прямо, что обстановка очень тяжелая и опасная, хотя и не безнадежная, терять оптимизм нет оснований. Но какой же это будет обзор, если фронты нельзя обозначить, а города зашифрованы загадочными «А» и «К»? Толстой посочувствовал мне, но я не предполагал, что этот разговор он намотает на ус. А через день он принес в редакцию свою статью.
— Вот я написал, может, сойдет за обзор. — И вручил мне отпечатанную на машинке рукопись страничек на восемь.
Прочел я. Удивился и обрадовался. Без всех тех таинственных «А» и «К» Толстой нарисовал общую картину сражений с немецкими войсками, сказал все как есть, дал оценку боевых действий наших главных родов войск. Удивился я и тому, что все, что я узнал в Генштабе и рассказал Толстому, он, не записывая, запомнил. И настолько по-военному грамотно написал, что даже наши дотошные редакционные специалисты не смогли ни к чему придраться.
