— Прощайте, Делор!

— Одну минуточку! — профессор заволновался. — Я, конечно, не могу освободить вас силой оружия, но… Коллеги! Я вас отправлю в антимир! Передайте остальным.

— Делор хочет освободить нас, переместив в антимир.

Стартон не успел договорить, как Лола взвизгнула:

— Только не это! Там… Гадкие, гадкие антиподы!

— Лично я уже привык к ним, — сказал Делор. — И это шанс, коллеги. Я сделаю «окно» в антимир и буду держать его десять секунд. Вы должны успеть.

Бибабурдо с наслаждением вывернулся наизнанку и подставил внутренности под мощный поток позитронов. Пришлось-таки поволноваться из-за этих мерзких пришельцев, невесть откуда свалившихся к ним. Бр-р… Какие они сухие, волосатые, омерзительно-белые. На Совете все хотели умертвить гадов. И только он, Бибабурдо, усомнился в целесообразности такого решения.

— Отправим-ка их в антимир, — предложил он Совету. — Вроде гуманный акт, а с другой стороны — что их ждет хорошего в этом антимире…

Первым очнулся Стартон и растормошил остальных. Сознание еще удерживало смутные образы черных склизких тварей.

«Куда же нас теперь занесло?» — подумал капитан.

Луг, ромашки, вроде, вьюнки… Небо голубое…

— Да это же Земля! — заорали земляне. — Наша Земля!!!

Когда радость поутихла, они подняли головы к небу, словно молясь за профессора Делора.

Направо пойдешь — убиту быть,

Налево пойдешь — коня потерять,

Прямо пойдешь

Что должно было бы произойти, пойди Иван прямо, было неизвестно, потому-что там, на месте вытершихся от времени букв, красовалась обильная воронья погадка. И вообще кругом было полно вороньих следов — на пыльном гравии съездов, на подпирающих большой валун булыжниках, на серой выцветшей траве, на вычищенных вечно стелющимся по земле песчаным ветром белых черепах, разбросанных тут и там…

Иван посмотрел на небо. Небо было чистое и голубое. В вышине плавно описывала круги маленькая черная точка. Таял в синеве инверсионный след. Слева из-за леса поднималось солнце, справа, у самого горизонта, где степь сливалась с небом, торчала уродливым решетчатым пальцем геодезическая вышка. Одному Перуну ведомо, откуда здесь, в степи, посреди прямого и ровного двухрядного шоссе, взялся этот камень из глубины веков, заросший по бокам серебристо-зеленым мхом, словно впаяный в асфальт, с странными полустертыми словами, выбитыми неровной угловатой кириллицей…

А за спиной рычал дизелем на холостом ходу бортовой Камаз, и напарник за занавеской беспокойно заворочался…

Из-за валуна вышел старец. Это был именно старец — не старик, не дед, а именно старец — седой и благообразный. Он был высокий и тощий, опирался на толстый резной посох; легкий ветерок развевал ветхий, но аккуратный плащ на его плечах.

— Здравствуй, молодец! — голос старца был высокий, дребезжащий и вовсе не благообразный.

— Здравствуй, дедушка, — сказал Иван. — Подвезти надо?

— Спасибо, молодец, не надо. Поговорим немного?

— Поговорим. — Иван вытащил пачку «Стюардессы», протянул старцу. Старец помотал головой.

— Не употребляю. А звать-то тебя как?

— Иваном. — Иван закурил, выпустил струю дыма в радиатор.

— А вас?

— Дедом Всеведом кличут. Так вот, Ванюша, разговор у меня к тебе.

Иван молча пускал дым.

— Нелюбопытный ты, Ванюша. Ну, да это ничего. Понимаешь, Ванюша, дело одно надо сделать. Сильные люди надобны. Ты, я вижу, парень крепкий… Такие нужны.

— Зачем?

— Видишь? — старец простер руку на северо-восток. Там, прямо между солнцем и лесом, вырастали из утреннего рассеивающегося уже тумана башни огромного черного замка, похожие на стопки очень толстых блинов, увенчанные островерхими треугольными крышами с шпилями. — Там живет Кощей. Слышь, Ваня, он там трех царевн прячет. Царевны-то красавицы, умницы, а этот гад старый их так и сгноит в девичестве… — голос старца сделался совсем масляным.

Иван последний раз затянулся, втоптал окурок в асфальт. На мгновение он представил себя: на кауром коне, с тускло блестящим кладенцом и золоченым круглым щитом, в сверкающем бахтерце и шишаке с бармицей. А поперек седла — царевна в белом сарафане…

— Мать! Я тут с тобой трепаться буду, а у меня арбузы гниют!

Иван сплюнул и полез в кабину. Старец проводил взглядом уезжающий Камаз, и сел в тени от камня. Но прежде, поплевав на рукав кафтана, стер засохшее черно-белое пятно, и с удовольствием перечитал последнюю строчку: «Прямо пойдешь — ну и дурак!»

Все происходит в свое время для тех, кто умеет ждать.

Бальзак Оноре де…

Родная планета в иллюминаторах худела на глазах; корпус гигантского корабля слабо вибрировал, разнося по бесчисленным отсекам гул двигателей.

— А-г-у-у-у… — сказал штурман Липси с нескрываемым восхищением, очень довольный тем, что экспедиция началась весьма удачно.

— Аг-х-ы-ы-ы… — бортовой врач Линда от удовольствия захлопала пухлыми ладошками, выражая свою солидарность с штурманом.

— У!!! — резко осадил экипаж капитан Рикс.

Рассерженный тем, что подчиненные столь легкомысленно относятся к серьезнейшему предприятию, он съехал с вакуумного горшка на мягкий ворсистый пол и, громко чмокая витаминизированной соской, с достоинством пополз в рубку. Огорченно встряхнув бутылочку с уже давно остывшей молочной смесью, робот-нянька послушно покатил за ним, ориентируясь на записанные в блоке зрительной памяти розовые ягодицы своего будущего шефа. До конечной цели путешествия оставалось еще пятьдесят семь лет полета.

Это город под фиолетовым небом, с желтоватым солнцем в зените, льющим потоки света на серебряные лабиринты зданий; там, где милостыня, поданная нищему — ступенька в лестнице Просветления. Вот он сидит на рыночной площади у Мраморных ворот с чашей для подаяния, и когда бы вы не вошли в город — в рассветный ли час, когда на востоке разгорается заря, днем ли, когда площадь перед храмами полна народа, вечером ли, когда над городом зажигаются звезды — вы всегда увидите его.

Однако вы вряд ли обратите внимание на тощего потрепанного старика, что дремлет в углу под навесом. Вечером, когда стража запирает ворота и площадь пустеет, у Мраморных ворот остаются двое: сумрачный нищий средних лет — и старик. И когда нищий встает, огромная черная птица вырывает чашу с подаянием у него из рук. Поднимая крыльями ветер, птица делает круг над площадью и опускается на плечо старика. Теплый ветер, пахнущий тмином, задувает светильники звезд, и старик молча протягивает нищему ровно столько монет, сколько стоит молоко и хлеб. Лишние монеты падают в пыль каплями дождя. На фоне луны четко вырисовываются купола спящих храмов.

— Зачем ты делаешь это? — голос у нищего скрипит, как обод несмазанного колеса. — Почему ты не даешь мне стать таким же, как все?

— Стоит ли твое или мое благополучие, твоя или моя бессмертная душа душ тех, кто каждый день подает милостыню — и уходит с площади просветленным? — вопросом на вопрос отвечает старик. Звук его голоса гаснет в переулках города.

Нищий смотрит на старика и молча шагает в темноту. Старик, поглаживая птицу по хохолку, отступает в сторону и растворяется в тенях. Площадь пустеет.

Чья же жертва больше — невинного, навечно прикованного чужой волей к одному месту и времени, или того, кто сам определил себе место в этом мире и отрекся от бессмертия ради тех, кто никогда не узнает об этом?

Подумайте над этим, когда ваша машина будет скользить над красными песками пустыни, а встречный ветер будет разбиваться о прозрачный колпак обтекателя.