Разговор прервала старуха, которая принесла полотенце. Одно. Которое тут же отдала Даймону, а девушек отвела в соседнюю комнату, почти такую же пустую - из мебели был лишь старый диван, на котором лежали приготовленные им полотенца, белье и длинные ночные рубашки старомодного фасона - с длинными широкими рукавами и воротом под горло.

- Переоденетесь - спуститесь вниз, возьмете еду, - пробурчала старуха, выскальзывая в коридор. - Придется тебе, рыжая, одежку поискать, как у тебя до сих пор руки-ноги не отвалились...

- А я закаленная, госпожа, но благодарю! - отозвалась Феба, хихикнув в кулак. Переодевалась она, стыдливо отгородившись от Марии диванной спинкой.

Поздний ужин протекал в молчании. Мария силой заставила себя проглотить несколько ложек давно остывшего супа. А кусок тонкой лепешки все равно встал поперек горла, и она чудом не раскашлялась.

Даймон, к ее безмерному удивлению, ел сам. Медленно, зато аккуратно, и ни разу не пронес ложку мимо рта. Его способность есть самостоятельно поставила Марию в тупик.

И не ее одну.

- Ты точно слепой? - подозрительно осведомилась Феба, с минуту понаблюдав за ним.

- Мне снять повязку, чтобы вас убедить? - уточнил Даймон. Без тени насмешки.

- А сними, - лорелея прищурилась.

Даймон пожал плечами, отложил ложку, развязал узел белой ленты и откинул волосы со лба.

Глаза у него были немного оттянутые к вискам, как у уроженцев Мареа. Ресницы густые и пушистые.

В следующую секунду он поднял веки. И Мария едва удержалась от крика.

Глазных яблок не было. Вернее, были, но назвать это глазами язык бы не повернулся: между подрагивающих ресниц плескалась мутная молочная белизна.

- Твою ж ма-а-ать... - Феба присвистнула. - Жуть какая... и на бельма не очень-то похоже. Надеюсь, это не заразно и лечится?

- Могу уверенно ответить только на первую часть вашего вопроса - это не заразно, - Даймон вернул повязку на положенное ей место.

Остаток ужина прошел в молчании.

Мария, поев через силу, согрелась под тяжелым одеялом быстро, но уснула далеко не сразу: мешала сама усталость и тупая ноющая боль. Болело все тело, в горле началось противное намекающее царапанье. Ко всему прочему, не давала покоя мысль о том, что все-таки будет дальше.

Я вообще не должна здесь быть. Я должна найти отца и сестру, а не... и Даймон... Ему вообще бы сидеть дома. Но он пошел со мной, и сидеть бы ему в инквизиторской тюрьме, если бы не мы с Фебой...

Как оказалось, что я должна о ком-то заботиться?.. Не знаю.

Всю сознательную жизнь - Клариче. А сейчас он. Клариче хотя бы знала, куда идти и что делать, а он... нет. Значит, я за него отвечаю.

Интересно, это ответственность за того, кто беспомощнее меня, или уже привычка?

Наконец она задремала.

Зато Даймон не спал. Если бы он мог видеть, он бы задумчиво пялился в потолок. Читать слова мыслей он не умел, но общую суть лихорадочных метаний Марии уловил, как и ее охрипшее тяжелое дыхание. Ее сон то крепчал, и наконец ей становилось тепло, то слабел и истончался, обрываясь и возвращая ее в стылую комнату.

Еще его беспокоила женщина. Ему не встречались лорелай, поэтому, не имея возможности ее рассмотреть, с почти детским любопытством он прислушивался. Голос у нее был молодой, звонкий, как и ее порой грубоватые слова, напоминающие быстрый поток воды, движения не разрывали воздух, а плавно рассекали. Сейчас она спала - единственная в комнате, на удивление крепко и спокойно. И от ее снов тянуло прохладой речной воды.

Даймон откинул одеяло, бесшумно поднялся и приблизился сначала к лорелее, потом, не уловив ничего подозрительного, только все ту же прохладу и покой, подкрался к Марии. Присев рядом с ней на корточки, он повел рукой над ее лицом, потом потрогал лоб.

Горячечный бред, усталость, боль в ногах, почти старческая ломота в теле. Исцарапанное жаждой горло. Ничего удивительного после купания в канале, но...

На то, чтобы вылечить ее, у него был один день и полторы ночи.

Даймон глубоко вздохнул и полез в карман брюк, откуда вытащил крошечный пузырек и кисточку. Обследовав лицо Марии кончиками пальцев левой руки, он правой взял кисточку, обмакнул в пузырек и принялся рисовать у нее на лбу густой полупрозрачной жидкостью странные узоры. Остаток из пузырька он выплеснул в кружку с остывшим чаем и поставил у изголовья Марии. После чего вернулся в свою постель.

Все это он проделал, ни разу не промахнувшись и не споткнувшись.

Клариче хмуро смотрела в окно, на размазанные дождем огоньки уличных фонарей. Сон к ней не шел. Где-то там, в ночи, пряталась Мария, и девочке-кукле было не по себе от одной мысли, что ее сестра сидит под дождем и страдает от холода. К тому же, вся эта суета вокруг ужасно раздражала. Лабо и Цузайн вертели ее и так, и эдак, рассматривали, только что не раздели, хотя вслух подумывали об этом. И Клариче снова захотелось их придушить.

Пусть только попробуют меня тронуть, и погром шалостью покажется.

В конторе было всего четыре жилые комнаты, расположенные на четвертом этаже. В одной разместили Шарля, в комнате напротив - Клариче, а оставшиеся занимали Лабо и Цузайн. Как только выяснилось, что Мария сбежала, Шарля увели в допросный кабинет, а Клариче заперли в комнате. Поэтому она сидела на разобранной кровати, обряженная в ночнушку с дурацкими оборочками, и смотрела в окно, гадая про себя, кем оказался спутник Марии. В общем, она легко могла покинуть комнату, но справедливо полагала, что ее сразу же вернут обратно. Хотя очень хотелось посмотреть на слепого мареайца и попробовать его узнать.

Ладно. Посмотрю, хоть одним глазком.

Клариче спрыгнула с кровати, подбежала к двери и стукнула. Ей никто не ответил.

Какие же они дураки. Как будто эта деревяшка меня остановит.

Девочка-кукла с силой навалилась на дверную ручку, и та спустя полминуты превратилась в мятый комок железа. Клариче ругнулась и, уже не заморачиваясь, ударом кулака выбила замок из двери, после чего приникла к образовавшейся дыре. Коридор был подозрительно пуст - на произведенный Клариче шум реагировать было некому. Девочка-кукла, закинув выломанную с куском древесины замочную скважину в комнату, спустилась по лестнице. На площадке третьего этажа ей никто не встретился, зато откуда-то с первого этажа доносился оживленный гул. Клариче рискнула преодолеть еще один пролет.

Так, они, кажется, отвели его в карцер...

Едва спустившись на первый этаж, Клариче была вынуждена спрятаться за открытой дверью какого-то кабинета: к лестнице наверх приближались Цузайн и Лабо. Оба выглядели не лучшим образом - как будто их целый день держали в цистерне с водой.

- Прием состоится в следующий вторник. Ее нужно будет показать там как образец, продемонстрировать возможности, которые предоставляет нам Мастерство, - Лабо, несмотря на явную усталость, говорил горячо, с воодушевлением. На полу за ним оставались лужицы-следы. - Лучшей демонстрации нельзя и придумать. Правда, придется следить за ее поведением и приказать как можно реже открывать рот.

Клариче навострила уши. Нетрудно было догадаться, что речь идет о ней.

- Прошу, не торопитесь. Это слишком тонкое дело, особенно в свете последних событий.

Цузайн говорил тише и заметно нервничал.

- Если подумать, закон о Мастерах можно с легкостью прочитать между строк, - Лабо остановился посреди коридора и, оглядевшись, соизволил немного понизить голос. - Зато какая выгода, сколько возможностей. Помимо операций на внешность можно создать совершенную армию...

- Закон о Мастерах писали боги. Вы хотите навлечь на себя проклятие?

- Боги давно покинули этот мир, остался один только Лживый, да и тот уже ни на что не способен, только остатками своих крысятников людей пугать!