Г о с п о ж а   А л в и н г   (подвинув стул и садясь рядом с Освальдом). Ну вот. Хоть посижу рядом с тобой.

О с в а л ь д.   Да, конечно. И Регина пусть остается. Она должна всегда быть со мной. Ты ведь меня выручишь, Регина? Правда же?

Р е г и н а.   Я не понимаю…

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Выручишь?

О с в а л ь д.   Да. Протянешь мне руку помощи, когда до этого дойдет.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Освальд, у тебя есть мать, она тебя всегда выручит.

О с в а л ь д.   Ты? (Смеется.) Нет, мама, этого ты мне из своих рук не дашь. (Мрачно усмехается.) Ты?! Ха-ха! (Смотрит на нее серьезно.) Хотя ты была ближе всех к этому. (Возбуждаясь.) Регина, а почему ты не можешь говорить мне «ты»? И почему не зовешь меня Освальд?

Р е г и н а   (тихо). Думаю, хозяйке не понравится.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Скоро все тебе будет можно. Иди сюда, сядь с нами.

Регина покорно и неуверенно садится по другую сторону стола.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   А теперь, бедный мой измученный мальчик, я хочу снять камень с твоей души.

О с в а л ь д.   Мама, ты?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Все, что ты называешь угрызениями, раскаянием, страхом…

О с в а л ь д.   Думаешь, это в твоих силах?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да, Освальд, теперь да. Твои слова о радости по-новому осветили всю мою жизнь.

О с в а л ь д   (качая головой). Ничегошеньки не понимаю.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Жалко, ты не знал своего отца, когда он еще был молоденьким лейтенантом. Вот в ком бурлила радость жизни!

О с в а л ь д.   Да, это я знаю.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Посмотришь на него – и уже сердце радуется. В нем была полнота жизни и какая-то неукротимая мощь.

О с в а л ь д.   И?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   И вот представь: жизнелюбивое дитя радости – потому что в те годы он был совершенно как дитя – вынужден коротать жизнь в небольшом городке, где вместо настоящих радостей одни увеселения. Вместо осмысленного служения – постылая служба. Он не видит никакого серьезного большого дела, чтобы посвятить себя ему, только делишки. Ни единого товарища, кто был бы в силах прочувствовать, что такое радость жизни, одни жуиры да пропойцы…

О с в а л ь д.   Мама!

Г о с п о ж а   А л в и н г.   И кончилось все, как и должно было кончиться.

О с в а л ь д.   А как должно было кончиться?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Ты сам вчера говорил, что с тобой будет, если ты останешься дома.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Ты хочешь сказать, что отец…

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Твой отец не нашел, куда применить переполнявшую его радость жизни. И я не принесла в его дом праздника.

О с в а л ь д.   Даже ты?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Меня учили, что превыше всего долг, и я верила в это слишком долго. Все в конечном счете оказывалось обязанностями – моими или его. Боюсь, Освальд, моими стараниями наш дом стал для твоего бедного отца местом, которое он на дух не выносил, не мог вынести.

О с в а л ь д.   Почему же ты ни разу не написала мне об этом?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Я только сейчас осознала, что могу открыть это тебе, его сыну. Раньше я смотрела на все иначе.

О с в а л ь д.   А как ты смотрела?

Г о с п о ж а   А л в и н г   (медленно). Я считала, что твой отец сгубил себя, сгорел еще до твоего рождения.

О с в а л ь д   (глухо). О?! (Встает, отходит к окну.)

Г о с п о ж а   А л в и н г.   К тому же я день и ночь думала, что Росенволд – отчий дом и для Регины, равно как для моего мальчика.

О с в а л ь д   (резко поворачиваясь). Для Регины?

Р е г и н а   (вскочив, чуть слышно). Для меня?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да. Теперь вы оба все знаете.

О с в а л ь д.   Регина!

Р е г и н а   (себе самой). Так мать и вправду была та еще…

Г о с п о ж а   А л в и н г.   О твоей матери можно сказать много хорошего, Регина.

Р е г и н а.   Да, но все же она была та еще… Я иногда так и думала, но… Хозяйка, могу я уехать сию минуту?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Ты уверена, что хочешь уехать?

Р е г и н а.   Да уж хочу.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Делай, как знаешь, конечно, но…

О с в а л ь д   (подходя к Регине). Ты куда собралась? Здесь твое место.

Р е г и н а.   Мерси, господин Алвинг… чтоб не сказать Освальд. Я представляла себе все иначе.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Регина, я не открывала тебе правды…

Р е г и н а.   А жалко, скажу я вам! Знай я, что Освальд болен, то… А теперь, когда ни о чем серьезном между нами речи нет… Не могу я, по чести говоря, позволить себе хиреть тут в деревне, ухаживая за инвалидами.

О с в а л ь д.   Даже за таким, что тебе близок?

Р е г и н а.   Да нет же, не могу я. Бедная девушка должна пользоваться молодостью с умом, а то не заметишь, как останешься у разбитого корыта. Во мне-то ведь тоже радость жизни бурлит, господа хорошие.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да, к несчастью. Только не пускайся во все тяжкие, Регина.

Р е г и н а.   Как будет, так будет. Освальд, знать, пошел в отца, а я, видать, в свою мамашу. Но ответьте мне на один вопрос, госпожа Алвинг: пастор Мандерс про меня знает?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да, пастору Мандерсу известно все.

Р е г и н а   (торопливо кутаясь в шаль). Тогда мне бы надо поспеть на ближайший пароход. Пастор, он сговорчивый, с ним легко сладить. А к деньгам, мне думается, я имею касательства не меньше, чем этот плотник поганый.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Как знаешь.

Р е г и н а   (пристально глядя на нее). Жаль, хозяйка, не захотели вы воспитать меня как положено ребенку из высшего сословия, оно бы мне больше подошло. (Вскинув голову.) Вот дерьмо… да черт с ним! (Покосившись на бутылку.) Может, мне еще выйдет пить шампанское в благородном обществе.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Регина, когда захочешь вернуться в семью, приезжай.

Р е г и н а.   Нет уж, благодарствуйте, хозяйка. Пастор Мандерс выручит меня, надеюсь. А если все пойдет наперекосяк, то я знаю, где мой дом.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Где?

Р е г и н а.   В приюте камергера Алвинга.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Регина – ты идешь ко дну, я уже вижу.

Р е г и н а.   Плевать. Адью вам. (Попрощавшись, выходит в прихожую.)

О с в а л ь д   (у окна, глядя на улицу). Она ушла?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да.

О с в а л ь д   (себе под нос). Ужасно вышло, безумие какое-то.

Г о с п о ж а   А л в и н г   (подойдя сзади и положив руки ему на плечи). Освальд, мальчик мой любимый… это страшное потрясение для тебя?

О с в а л ь д   (повернув к ней лицо). Про отца?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да, про твоего несчастливого отца. Боюсь, как бы известие не подкосило тебя.

О с в а л ь д.   С чего ты взяла? Внезапно, конечно, но вообще-то мне это довольно безразлично.

Г о с п о ж а   А л в и н г   (отдергивая руки). Безразлично, что твой отец был бесконечно несчастен?

О с в а л ь д.   Конечно, я готов посочувствовать ему, как любому другому человеку, но…

Г о с п о ж а   А л в и н г.   И ничего больше?! Это же твой родной отец!

О с в а л ь д   (теряя терпение). Отец, отец… Да я его никогда не знал, а воспоминание о нем у меня только одно – как меня тогда тошнило из-за него.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Это немыслимо, чудовищно. Как может ребенок не любить родного отца, что бы там ни было?

О с в а л ь д.   А если ребенку не за что отца благодарить? Если он его не знал? Ты веришь, что ли, во все эти старые предрассудки? Ты – такая просвещенная?