Н о р а. Вы? И вы будете уверять меня, что решились на отчаянный шаг ради спасения вашей жены?
К р о г с т а д. Законы не интересуются мотивами преступлений.
Н о р а. Тогда это очень плохие законы.
К р о г с т а д. Плохие или нет… если я отнесу вашу расписку в суд, по закону вас осудят.
Н о р а. Думаю, нет. Чтобы дочь не имела права оградить смертельно больного старика-отца от треволнений и страхов? Чтобы жена не могла спасти жизнь мужа? Я не очень сильна в законах, но уверена: где-то в них непременно записано, что такое разрешено. И если вы не знаете, господин стряпчий Крогстад, то вы никудышный юрист.
К р о г с т а д. Возможно. Но вы не отказываете мне в умении обстряпывать дела такого рода, как наше с вами? Хорошо. Поступайте как знаете. Но попомните мои слова: если меня растопчут во второй раз, вы разделите мою судьбу. (Прощается и уходит.)
Н о р а (сначала задумчиво молчит, потом вскидывает голову). Еще чего – запугивать меня! Не такая я простушка. (Принимается складывать детскую одежду, но скоро бросает это занятие.) Но?.. Да нет, это невозможно… я делала все из любви!
Д е т и (в дверях комнаты налево). Мама, чужой дядя вышел за ворота.
Н о р а. Да, да, знаю. Вот что – не говорите об этом дяде никому. Даже папе. Поняли?
Д е т и. Не скажем, мама. Давай снова играть?
Н о р а. Нет, нет, не сейчас.
Д е т и. Мама, ты обещала!
Н о р а. Обещала, но сейчас не могу. Идите в детскую. У меня очень много дел. Идите к себе, сладкие мои. (Ласково выпроваживает их и закрывает дверь. Садится на диван, берет вышивку, делает несколько стежков и замирает). Нет! (Отшвыривает вышивку, встает, идет в прихожую и кричит.) Хелен! Неси елку! (Идет к столику слева, выдвигает ящик, снова замирает.) Нет, это никак невозможно! Никак!
Г о р н и ч н а я (приносит елку). Куда прикажете ставить?
Н о р а. Сюда, на середку.
Г о р н и ч н а я. Еще что-нибудь принести?
Н о р а. Нет, спасибо. У меня все есть.
Горничная ставит елку и уходит.
Н о р а (наряжая елку). Сюда свечку… сюда цветок. Каков мерзавец! Нет, врет, все врет, даже сомневаться не надо. Елка будет красавица, Торвалд, я сделаю все, как ты любишь… И петь для тебя буду, и танцевать…
Входит Х е л м е р с бумагами под мышкой.
Н о р а. О-о, ты уже вернулся?
Х е л м е р. Кто-то заходил?
Н о р а. Ко мне? Нет.
Х е л м е р. Странно. Я видел, что Крогстад вышел из ворот.
Н о р а. Ой, правда. Крогстад заходил на минутку.
Х е л м е р. Нора, я вижу по тебе, что он был тут и просил замолвить за него словечко.
Н о р а. Да.
Х е л м е р. И ты должна была сделать это якобы по собственному порыву. Скрыть от меня, что он заходил. Он ведь просил об этом, верно?
Н о р а. Да, Торвалд…
Х е л м е р. Нора, Нора, как ты могла пойти на это? Вести беседы с этим человеком, давать ему обещания. Да вдобавок еще лгать мне!
Н о р а. Лгать?
Х е л м е р. Разве не ты сказала, что он не заходил? (Грозит пальцем.) И впредь пусть ласточка моя никогда так больше не делает, не пачкает свой клювик. Разве можно птичкам певчим фальшивить? (Обнимает ее за талию.) Так ведь? То-то и оно. (Отпускает ее.) Не будем больше об этом. (Садится подле печки.) Как же у нас тепло и уютно! (Принимается листать свои бумаги.)
Н о р а (украшает елку, заговаривает не сразу). Торвалд!
Х е л м е р. Да?
Н о р а. Ты не представляешь себе, как я радуюсь послезавтрашнему балу-маскараду у Стенборга!
Х е л м е р. А уж как мне не терпится посмотреть, чем ты меня надумала поразить!
Н о р а. В основном глупостью.
Х е л м е р. Почему?
Н о р а. Не могу придумать ничего путного, получается бездарно и скучно.
Х е л м е р. Ты так считаешь, малышка Нора?
Н о р а (подходит сзади и опирается о спинку его стула). Торвалд, ты сейчас очень занят?
Х е л м е р. Ну…
Н о р а. Что это за бумаги?
Х е л м е р. Банковские дела.
Н о р а. Уже?
Х е л м е р. Я уговорил прежнее правление дать мне полномочия перекроить планы и переставить работников, как мне надо. Хочу заняться этим в рождественские каникулы, чтобы к новому году все было готово.
Н о р а. Так вот почему бедняга Крогстад…
Х е л м е р. Гм.
Н о р а (по-прежнему облокотившись сзади на его стул, задумчиво играет волосами у него на затылке). Будь ты не так занят, я попросила бы тебя об огромном одолжении, Торвалд.
Х е л м е р. А о чем речь? Ну-ка, расскажи.
Н о р а. У тебя отменный вкус, с тобой никто тягаться не может. А мне ужасно хочется выглядеть на балу хорошо. Торвалд, не мог бы ты уделить мне время и решить, кем мне быть и как одеться?
Х е л м е р. Поперечная душа ищет, кто бы ее спас?
Н о р а. Да, Торвалд, без твоей помощи у меня ничего не выходит.
Х е л м е р. Ладно, ладно, займусь тобой; что-нибудь придумаем.
Н о р а. Какой ты милый, Торвалд! (Возвращается к елке, помолчав, заговаривает снова.) Красные цветы отлично смотрятся… А скажи, тот проступок Крогстада правда был такой ужасный?
Х е л м е р. Он подделывал имена. Ты представляешь, что это такое?
Н о р а. А если он от безысходности?
Х е л м е р. Возможно. Или, как часто бывает, по глупости. Я не такой сухарь, чтобы безоговорочно осуждать человека за один такой проступок.
Н о р а. Вот именно, Торвалд.
Х е л м е р. У него был шанс морально возродиться – если бы он честно признал свою вину и понес наказание.
Н о р а. Наказание?..
Х е л м е р. Но Крогстад пошел другим путем: ловчил, хитрил, выпутывался всеми правдами и неправдами. Это уничтожило его нравственно.
Н о р а. Думаешь, ему надо было…
Х е л м е р. Только представь себе, как живет человек, втайне зная за собой преступление? Он вынужден лгать, лицемерить, лукавить. Врать даже самым близким. Даже жене, даже детям. Вот это самое ужасное – что он детей обманывает.
Н о р а. Почему это самое ужасное?
Х е л м е р. Потому что миазмы лжи заражают и отравляют собой всё. В таком доме дети с каждым глотком воздуха вдыхают споры зла.
Н о р а (прижимается к нему теснее). Ты в этом уверен?
Х е л м е р. Дорогая, как адвокат я видел это постоянно. Почти у всех аморальных людей, рано сбившихся с пути, были лживые матери.
Н о р а. Почему вдруг именно матери?
Х е л м е р. Материнское влияние тут особенно сильно. Хотя и отцовская ложь столь же губительна. Любому юристу это известно, однако означенный Крогстад годами скрывал от своей семьи правду, значит, травил ложью и враньем собственных детей. Вот почему я считаю его морально конченым человеком. (Протягивает Норе руки.) И вот почему моя сладкая малышка Нора должна пообещать мне не просить за него. Уговор? Тогда давай руку. Что такое? Давай же руку! Ну вот, договорились. Поверь, я бы не смог работать с ним. Меня с души воротит от таких людей.
Н о р а (отдергивает руку и обходит елку с другой стороны). Здесь невыносимо душно. А у меня еще дел невпроворот.
Х е л м е р (встает и собирает свои бумаги). А я хотел прочитать вот это до ужина. О твоем наряде я подумаю. И у меня готов золоченый конвертик на елку. (Кладет руку Норе на голову.) Певунья моя, щебетунья, мое благословенье. (Уходит в кабинет и закрывает за собой дверь.)
Н о р а (помолчав, потом тихо). Нет, это неправда. Это невозможно. Так не может быть.
Н я н я (в дверях левой комнаты). Малыши так умильно просят пустить их к мамочке.
Н о р а. Нет, нет, нет, не пускай их ко мне, Анне-Мария, побудь с ними.
