- Какая же ты самонадеянная.

С большим трудом, я вижу, разжимает пальцы, отряхивает меня и отходит. Ты был на срыве, но я даже рада, что не смогла добить тебя. Это же так неинтересно, когда жертва ведётся. А теперь всё гораздо пикантнее. Делаешь вид, что держишься. Хех, я в предвкушении, когда этого стойкого солдатика с непреклонным характером и всё ещё железными манерами, можно будет приструнить. Говоришь, я разучилась парировать тебе в общении. Что ж, принимаю твой вызов и, прошу тебя, не моли о пощаде. Я непреклонна и ничто, никто не сможет меня отговорить от этого.

Обещаю.

Все, кто хоть как-то заинтересован в праздниках (а это каждый человек, по сути), начал суетиться перед закрытием первого семестра. Последняя неделя, как-никак. С ушедшим понедельником, тестами по праву и тестами по истории, наступал вторник, а затем наступала среда. Нас гоняли как сидоровых коз. То биология, то языки, то математика. Одно естествознание чего только стоило! Но мы, стиснув зубы, проходили испытание одно за другим. Мы – это я, Кравец, Абрамова, Острова и Сазонова. Да-да, хлипкому перемирию быть!

Всё несколько проще, но тем не менее. Кравец приложила руку, чтобы девчонки успокоились, и те как-то лояльнее стали относиться. Пока разговор, естественно, не заходил об истории. Правда, чтобы не сталкиваться с этой тиной, я чуяла запах жареного ещё до того, как кто-то перейдёт к Егору, и тут же ретировалась. Не готова обсуждать его, он меня выбесил недавно. С моего лица считать информацию, когда я в бешенстве, очень просто. Как только они это сделают, усилия Кравец – коту под хвост, а перемирие вряд ли можно будет вернуть до выпуска аж.

Но дело действительно набирало обороты, когда подходил четверг, мы справились с большей частью предметов, оставалась пара дней, и продержаться надо недолго.

И в этот день всё было немного не так. По-настоящему зимняя стужа подкралась, пока я шла до метро. А потом в метро чуть не раздавили. Вроде бы не опаздываю, но опоздала. По голове меня за это никто не погладит. А вот и Егор, тоже опаздывает, что не совсем в его компетенции.

Он не человек, что ли?

Знаешь, Катя, судя по последним событиям, то нет.

Что я сделала за эти два дня, чтобы вернуть себе былую форму оппонирования? Мало что. С отцом пообщалась, с Пашкой, почитала парочку статеек и несколько страниц комментариев в обсуждениях, а спит ли Скавронская с Егором Дмитричем. Разожгла только злость в себе, честное слово. И тем не менее:

- Доброе утро, - ускоряю шаг, чтобы догнать практиканта и перекинуться парой слов до того, как окажемся в стенах лицея и перейдём на формальное обращение. – Преподаватель и опаздывает?

- И тебе не болеть, - он остановился, обернулся и наглой ухмылкой одарил с самого утра. – На урок спешат все, кроме меня, Скавронская.

- Не только, - я усмехнулась, но не рисковала взглянуть на Егора.

Слишком тёплая атмосфера. Несмотря на мороз. Несмотря на хрустящий снег. Утоптанные дорожки. И наше молчание размешивается этим характерным зимним хрустом. Мы идём к лицею, как совсем недавно шли. А потом он меня поцеловал. В щёчку. В небезызвестной мужской уборной.

- Это же ваш последний урок, - прерываю эту неловкость, и на кончике языка кольнуло. Пусть лучше на кончике языка, чем где-то ещё.

- Не исключено, - он идёт так, словно ничего его не беспокоит. Даже мои слова.

- Вы будете скучать за нами?

Я не видела, как слегка изменилось выражение лица Егора, пока оправдывалась в своих мыслях.

Всё не так. Ты не грустишь. Ты беспокоишься за всех тех девчонок, которые влюбились в него. Ага. И за тех ребят, с которыми он сблизился. Давай, продолжай. Вовсе не за себя. О, ещё бы.

- За вами всеми или за тобой конкретно?

Мы едва поравнялись с ограждением лицея, но не вошли на его территорию. Формально мы обычные прохожие, которым по пути. Как только зайдём на территорию лицея, станем другой социальной группой. И мне не хотелось в неё сейчас. Видеть в Егоре простого попутчика гораздо приятнее.

Мы не скованы рамками. Или обязательствами. А ещё нет этого формального «вы» или «Егор Дмитрич». Мне нравится его имя, но безо всякого отчества. Пусть и в такой фамильярной форме. Я забыла, когда в последний раз искренне, а не с издёвкой, называла его по имени. Называла, просто потому что могла назвать, это было приятно и понятно. А ещё означало, что мы близки, на том уровне, когда два человека могут называть друг друга по имени, а потом рассказывать какие-то секреты.

Где всё это, Кать?

- Что ты решила, Скавронская? – мы стояли плечом к плечу, так и не решаясь зайти. Не договаривались вообще останавливаться. Это случилось спонтанно. – Какой ответ тебя интересует?

- За всеми, - слова вырвались прежде, чем я их обдумала. А потом не думала снова: - И за мной.

- Ты многого хочешь, - он закинул голову вверх, и по интонации я поняла, что он улыбался. Или ухмылялся. Только не так садистски, как всегда.

- Я знаю.

Минуты шли. Каждый из нас опаздывал. Плевать, что пара-то Егора сейчас. Я не знала, куда деть свой взгляд, поэтому уставилась в снег. Он красивый, белый, такой невинный. У него нет никаких забот. Я завидую.

- Возможно, мне будет не хватать этого всего, - он посмотрел на лицей, как грозно, но надёжно, в снежном обличении тот смотрелся. – И тебя.

Я не могла поднять взгляд, хотя очень хотела. Мои щёки, розовые от мороза, загорелись ещё и от смущения. Я чувствовала, что Егор смотрит на меня. И не отводит взгляда. Но я не могу посмотреть, просто не могу.

Как дура, уставилась в этот не менее дурацкий снег со следами от обуви всех тех людей, которые покрывали грязью меня, хотели разоблачить, чтобы очистить прекрасное имя своего любимого практиканта. А я не могла просто сказать, что влюбилась в кого-то. Я трусиха, наверное.

Егор громко выдохнул и достал руки из карманов. Без перчаток. Завёл мне за голову правую, а левой схватил за шарф и притянул к себе. Наклонился.

Закрыл глаза.

Никогда меня ещё не целовали на морозе. Это странное пересушенное ощущение. Едкий контраст холода снаружи и жара внутри тебя. А потом – губы пекут. Сначала мёрзнут от чужих слюней, а потом припекают.

Какими новыми ощущениями обогатился этот день. Язык, холодный и такой извивающийся, заигрывал, проходился по зубам, внутренним стенкам щёк, по моему языку. И губы, его безответно забытые мною губы, на морозе казались легче бабочки. Сначала сухие, а потом влажные, разгорячённые этой близостью… я хотела запомнить каждый миг. Это явно не поспособствует моей продуктивности на его занятиях.

Егор, горячий внутри и такой же холодный снаружи, провёл языком по верхней губе, а затем – по нижней и легко чмокнул. Словно, на прощание.

- Нам пора, - он легко ткнул пальцем по кончику моего носа, чтобы я, наконец, пришла в себя, и первым зашёл на территорию лицея.

Что это было? Что это за фигня? Ничего не понимаю.

Сердце, словно бешено трепещущее, не так, как раньше, ёкало в груди. Вернее, не ёкало. Оно порхало. И от этого порхания у меня сводило живот. Я просто не знала, что делать дальше. Вроде бы пришла с планом на сегодня, как следует, уделать его в беседе, а он снова перемешал мне все карты. Что за человек?

Окна. Мы же так близко к лицею!

- Нас могли заметить! – вскрикиваю, стараюсь догнать, но в этот раз практикант не останавливается.

- И что? Я сюда в следующем году не собираюсь возвращаться, Скавронская, - Егор усмехается самодовольно.

Пожалуй, это должно было меня натолкнуть на какую-то мысль вроде «он что, специально меня поцеловал?» или «этот поцелуй – всего лишь шутка?», но не натолкнуло.

- Мне за это голову оторвать могут! – а я возмущаюсь потихоньку, вспоминая, как быстро всё-таки этот человек может меня довести до состояния тотального негодования. – Вы знаете, что обо мне пишут…

- Знаю, весьма любопытные вещи, - он ехидствовал и умничал, что определённо заслуживало оплеухи. – Если бы французы были хоть вполовину жестоки, как эта детвора, то никакая зима бы не испугала их.