- Вот как? – она справилась с верхней одеждой, достав из ящика стола тот же учебник, что и лежал на парте хотя бы в одном экземпляре, и присела на стул. – Он о тебе очень хорошо отзывался (я напряглась). Интересно посмотреть, насколько ты изменилась. Давай к доске и расскажи вкратце о Второй Мировой по плану: причина, участники, основные события, последствия. Смирнова, а ты на доске карту Европы нарисуй и укажи все битвы. Сазонова, возьми Тихоокеанский регион. Леонов, все даты, что помнишь, на доске напиши. Вперёд. Остальные, готовьтесь к вопросам.

И пара прошла так быстро, как это вообще возможно, если ты один из главных участников действий. Света не была такой строгой, как обычно. Сегодня она в прекрасном настроении, хотя, как призналась сама, работать совершенно не хотелось. Мы успевали теоретически пройти всю программу до экзаменов, но поторопиться следовали бы. Даже с нашим курсом истории – пять пар в неделю.

К слову, субботу нам не освободили, как в первом семестре, считая, что все предметы, что надо подтянуть, мы уже подтянули (раз дожили до второго семестра). Но теперь по субботам нам поставили спец предмет. Т.е. историю. Две пары. Итого семь часов истории в неделю.

«Ужас», - скажете вы.

«Я с отцом это время в день тратила на дискуссию», - отвечу я.

Мы действительно могли сесть после завтрака с отцом на веранде на даче и обсуждать НСДАП, к примеру, прерываться на обед, а затем – и на ужин. Братья такого штурма не выдерживали, потому то приходили, то уходили. Варя же обычно крутилась на кухне с мамой. Да и не любила она подобные беседы. Я не скажу, что всё время могла сохранять внимательность, иногда и лажала, но те поучительные моменты надолго запоминались. В итоге благодаря отцу я могла долго сосредотачивать внимание на какой-то теме, даже если буду очень уставшей.

Как рак

вцеплюсь клешнями

и не отпущу

до самой смерти.

- Я и забыла, какая она классная, - Абрамова сидела на парте Женьки (первой), скрестив ступни.

- Да, практикант ей всё-таки уступает, - я же устроилась на первой парте своего ряда в той же позе.

- Ещё бы, он же не хвалил тебя так, - к нам подошла Ксеня, но смотреть на меня она не собиралась. Боялась, наверное, что в камень обратится, если взглянет в мои глаза.

- Ксюш! – зато Абрамова среагировала, ведь Кравец смотрела именно на неё.

- Что Ксюш? Я думала, вы не общаетесь, - а вот и собственнические претензии. Сейчас будет разбор полётов.

- А я не могу общаться с Катей? – самолюбие Абрамовой взыграло. Вернее, Кравец случайно взыграла на её самолюбии. – С какой стати?

- Разве я не сказала с какой? Она увела у меня Костю.

- Не так уж он тебе и нужен был, если ты даже не боролась за него, - в аудитории не было никого, кроме нашей пятёрки. – Я вот ничего не делала, а как-то смогла, как ты выразилась, увести его у тебя.

Естественно, я говорила в очень бабской манере. В показательной. Надменной. Специально, чтобы Кравец не вздумала понять меня как-то иначе. Я хотела её задеть и продемонстрировать, во что она ввязалась.

- Ты просто завидовала нам, - отмахивается, да, но по-прежнему не смотрит в мою сторону. Нет, действительно, я или противна ей, или она боится меня. Не знаю, что [глупее] смешнее.

- Я вас сводила, Кравец, акстись, - закатила глаза и усмехнулась: меня действительно забавляла её недальновидность.

- Это не означает, что ты не завидовала, - то неловкое чувство, когда пытаешься казаться высокомерной перед человеком, у которого и взял эту манеру высокомерия.

- Это означает, что уводить его я не собиралась.

- Да тебе он даже не нравится! – она вспыхнула и, наконец, решилась посмотреть мне в глаза.

- В отличие от тебя, да? – я ловила её слова и отправляла назад, словно битой мяч.

- Да, в отличие от меня. Тебе он даже не нужен! – вы чувствуете, как пригорает попочка Кравец? Мне, например, жареным пахнет. Жареной

курицей.

- Тебе никто не нужен, - она не унималась, смотрела на меня уничижительным взглядом, остатками веры в свою правоту и чем-то подобным самолюбию.

- Перестань нести чушь, Кравец, - на её крики могли сбежаться свидетели, а этого мне не хочется. – Это уже не (пауза) нормально.

- Это ты не (пауза) нормальная, - она перекривляла меня, нарочно пытаясь вывести из равновесия.

- Я полтора года общалась с Костей как друг. Ты действительно думаешь, что вот так просто смогу отказаться от общения, едва ты скажешь? По-моему это не я тут самая надменная.

- Друзья не целуются! – она вводила в бой самое болезненное для неё оружие.

Честно, будь я наблюдателем, то вероятно сочувствовала Ксене

соболезновала

посмертно.

- Правильно, друзья не целуются, - ты хочешь играть эмоциями, строить из себя жертву до конца, жаждать жалости и рассказывать всем о той боли, которую причинили тебе близкие люди, так?

Можешь расслабиться

теперь ты будешь постоянно жалостливой сукой

потому что от боли не отвертишься

(и от близости)

ты не отвёртка

и не кровавая мэри

ты идиотка

из падших империй.

- Что? – вместе с ней, заведённой собственным гневом и моим непокорством, смотрела и Оля, спокойно и с интересом. Я ведь ей сегодня ничего не сказала подобного [хотя бы потому, что она подходила со своей проблемой, а не выслушивать мои].

- А я не сказала? Я и Костя – больше «не друзья», как ты выразилась.

Но ситуация обострилась следующей фразой, а не моей, как я думала

хотя бы потому, что такого я не ожидала

никак.

- И как они, мои объедки?

В аудиторию входили люди, а мы так и остались с Кравец смотреть друг другу в глаза. С распаленной ненавистью

желчью

пренебрежением

[цедра, апофеоз, кульминация] наших отношений.

Прррелестно!

(с) Возвращение блудного попугая.

Эпично, не правда ли? Использовать цитату из мультика с подобным названием, чтобы разукрасить то, что никогда не вернётся из блудности.

Повторюсь:

Прррелестно!

Леонов, который подсел ко мне на биологии (мы же оба терпеть её не можем), только раздражал. Кравец не спускала с нас своего озабоченного яростного взгляда, и если Костя мог игнорировать, то мне удавалось с трудом. Я ведь привыкла чувствовать спиной её взгляд. Вот вам и обратная сторона дружбы [разрушенной].

Вместо того, чтобы читать и вообще что-то делать (слушать лекцию, например), Леонов говорил

со мной

обо …

для …

и кроме сжатых губ да прищуренных глаз не получал ничего в ответ.

Он сыграл по знакомой схеме.

Я вышла из аудитории, не в силах сидеть и слушать ту ересь, крайне неприятную и скучную. Он – следом. И знал, где меня искать.

Подумать, за полтора года ничего ровным счётом не изменилось.

Как в старые добрые времена, я сидела на подоконнике в дамской уборной на втором этаже. Он знал, что тут, кроме меня, никого нет. Иначе бы и меня тут не было. Я ведь не люблю скрываться, оставляя свидетелей

в живых.

Он подсел рядом на уже знакомый подоконник и уставился на раковину, которая висела прямо напротив него у противоположной стены.

- Давай забудем, что мы в ссоре, - ох, с каких же далей ты зашёл, мой милый друг.

- Мы не в ссоре, Леонов. Мы в мирном времени живём.

- Тогда почему ты так себя ведёшь обособленно?

- Ты не можешь быть моим другом уже, - сколько бы ни подбирал выражения, я не делаю на тебя ставку сейчас. – Я просто не знаю, как себя вести.

- Всё ты знаешь, Скавронская, и всё ты понимаешь, - он не раздражался, но его высокомерие озлобленно хлестнуло меня по зубам.

- Ты о чём?

- Лги, кому угодно, что ты вся белая и пушистая, что ты не соблазняла меня, что ты совершенно безразлична ко мне, - он действительно уверен, но спокойным я бы его не назвала

заведённым

одухотворённым

возбуждённым.

- Я не говорю, что белая и пушистая, как и то, что совершенно безразлична к тебе, - это правда, поэтому произнести оказалось действительно просто именно Косте.