Но так ведь можно до конца жизни восстанавливаться!

Я не собираюсь рано умирать. И спешить не собираюсь. Поговорю с ними, когда поговорю. И этот момент сейчас не настал.

Я не отвечала на звонки. Правда, их с каждым днём становилось всё меньше. Люди всё-таки начинают понимать, что ты их игнорируешь намеренно, когда не перезваниваешь в ответ спустя несколько дней даже. Меня должно было беспокоить положение, в котором могу оказаться из-за своих «профилактических» работ, однако и жертвовать собственным, и без того пошатнувшимся, состоянием не хочу. Я важнее. Я это всё, что есть у меня. По крайней мере, себя саму я не предам.

Пётр (теперь я называла его исключительно полным именем) любезно составлял мне компанию в комнате. Мы закрывали дверь в мою комнату, надевали наушники и читали. Он - что-то вне учебной программы, но связанное с юриспруденцией, а я – подаренного Бредемайера. Книга сложная и, чтобы освоить, нужно перечитывать каждый день то, что читала вчера. Поэтому я едва ли сдвинулась с мёртвой точки. Пашка, который не сразу уловил нашу с Петром тенденцию читать вместе, немного ревновал. Совсем капельку. Вместо меня ему приходилось общаться с Варей, которая теперь не совсем походила на любимицу мамы, но не похоже, чтобы им с Пашкой было так уж не комфортно. Даже мелькавшая среди них Оля разбавляла беседу.

- Ты поговорил с отцом? – меня тревожил этот вопрос, и усвоить последнюю мысль из книги я уже не могла.

- Нет, - как и думала, он не слушает музыку, а просто надел наушники для вида. Ему шум не мешает – привык уже болтовню Пашки терпеть. – Как только хочу, ни единой мысли в голове. Вообще.

- М-да, тут уж ни о каком изучении немецкого не может идти и речи, - подытожила я, снимая наушники и запрокидывая голову вверх.

- Если я куда-то и поеду за границу, то только с Пашей, - решительная интонация, а у меня аж мурашки по коже побежали. Не разглядывала я раньше в Петре мужчины, мужского веского «я сказал». До этого момента.

- Давай поговорим с отцом вместе. Попробуем убедить его, чтобы отправил вас двоих. Вы же близнецы!

- Не всё так просто, - он вздохнул и тоже снял наушники, - наша специальность - право нашей страны, а в Германии – другой устав.

- Это я знаю.

- Отец хотел перенаправить меня на международное право, попробовать перевести, - положил книгу сбоку от себя, - но какими усилиями, не знаю.

- А зачем Пашку оставлять на этом праве? Чтобы вы в будущем смогли помогать друг другу? – как-то странно всё это.

- Отец видит жизнь несколько иначе, Кать. Он прожил больше нашего, поэтому с высоты его опыта…

- Я не говорю, что у нас есть право не доверять ему, - развернулась лицом и с лёгким осуждением смотрю на близнеца. – Но попытаться понять его мотивы и подвергнуть их сомнениями мы можем.

- Сомнения в решении отца – уже подрыв его авторитета, - апеллировал безвозвратно Пётр. Теперь я понимала, почему с ним невозможно вести серьёзные беседы, почему всегда говорила о своих проблемах с Пашкой.

- Мы должны попытаться понять отца, - настаивала на своём. Это всё, что можно сделать в такой ситуации, пока не столкнёмся лбами. Рано или поздно, один из нас всё-таки уступит другому.

- Ты хочешь подвергнуть сомнению его решение.

- Я хочу понять его, - не сдавай позиции, Катерина.

- Ты предлагаешь не просто понять, но и, возможно, оспорить.

- С каких это пор понимание тождественно со спором? – непроницаемое лицо и лёгкий высокомерный взгляд.

Пётр смотрит доли секунды. Моргает. И молчит.

Это победа.

- Ты хороша, - он улыбнулся уголками губ. – Давно поняла?

- Почти сразу, - ответный жест. – Ты всё-таки не забывай, что из нас двоих я больше пошла в отца. Со мной спорить бесполезно, если я хочу доказать свою правоту.

- Не дай Бог нам столкнуться в каком-нибудь суде по разные стороны баррикад, - короткий смешок.

- Я тебя на лопатки уложу и сломаю твою репутацию одной своей причёской, - мы засмеялись.

Пусть это и была проверка от брата, на что же я гожусь теперь, не потеряла ли сноровки, пусть это и превратилось в шутку, но меня не отпускало чувство какой-то напряжённости. Пётр немного сторонился меня всегда. Да и я сама не располагала к сближению, общаясь больше с Пашкой. Да и дурачились мы с ним тоже, а этому подавай больше учёные или светские беседы. С ним непросто поддерживать диалог. Я уже молчу о том, что устаёшь постоянно быть в таком умственном контакте.

- Ты хочешь в адвокатуру пойти? Или в прокуратуру? Скажи мне, чтобы мы случайно не оказались противниками в одном деле, - но иногда и с ним можно вот так поговорить, веселясь от души и не думая ни о чём.

- Я не знаю, пойду ли вообще в юриспруденцию, - внутренности легко сдавило в стальных силках.

- Почему это? Ты из нас четверых самая пробивная и упрямая, - Пётр встал с дивана и подошёл к моему столу, положив руку на спинку кресла. – У тебя шансов больше, чем у Вари или меня.

- Варя – слишком покладистая, чтобы вырывать глаза за правду, - я перевела взгляд на монитор компьютера. – Пашка – не такой усидчивый для подобной работёнки, зато мозгами он вырвет пальму первенства у Вари. Ему больше подойдёт работать по найму для очень необычных дел. А ты что-то среднее между этими двумя. Если с тобой сражаться за чью-то жизнь, виновного или невиновного, то ты выиграешь дело в случае, если оно будет тянуться больше нескольких заседаний. По крупицам собирать правду, словно хирург останки человека, только тебе под силу из всех нас.

Это была та честность, которой я всегда пользовалась и о которой давно уже забыла, погрязая в собственной лжи. Как глоток свободы. И глоток садизма – она причиняла боль. Правда не бывает сладкой до конца. Ложка дёгтя.

- А ты критично мыслишь и можешь откопать правду там, где она нарочно сокрыта, только на одном энтузиазме, - не надо меня хвалить. Я тебе не льстила сейчас, поэтому не веди себя так, в ответ на мои слова. Мне это не нужно.

- Я не смогу вести обычные дела. Это скучно, - очередная правда, которую я боялась кому-то сказать. Привыкла считать, что юриспруденция – моя судьба. Подвергать сомнению, как сказал Пётр, всё - моя особенность. А это очень страшно. Идти против себя.

- А чем тогда думаешь заниматься? Куда идти?

И тут я не знала, что сказать. С Ярославом мы должны были встретиться вчера, но он не смог. Сегодня не позвонил, и я до сих пор не знаю, что у него произошло. Меня тревожили события, которые произошли с ним, но, увы, настаивать на чём-то большем я не могла. Ярослав сам расскажет, когда сможет. Он не школьник, чтобы забыть о своём обещании. Да и догадывается, что мне неспокойно. Но чем переживать о нём, лучше думать о себе.

Пётр смотрел на меня и не сводил взгляда. Видит же, что я не знаю, что сказать. Настаивает и немного давит. Рука опускается со спинки кресла, и он обходит стол, направляясь к окну.

- Есть хоть какие-то идеи? – его голос канонадой разрезает сложившуюся тишину. Я вздрагиваю – настолько низко и хрипло задал он вопрос.

- Я договорилась с Ярославом пройти тест на профориентацию, - это всё, что у меня есть при себе. Даже стыдно. – Но у него что-то случилось вчера.

- Серьёзное? – он обернулся, чтобы бросить на меня слегка встревоженный взгляд.

- Без понятия. Кроме смс, что всё в порядке, я ничего не знаю, - за дверью послышались шаркающие шаги, а затем – и стук в дверь. – Да?

В комнату протиснулась любопытная мордашка близнеца.

- Мама там желе сделала. Кончайте читать – идёмте отвоёвывать его у Вишневских. Всё съедят – вам ничего не достанется.

Несправедливо по отношению к Пашке скрывать тайны о Германии.

Не знаю, как Пётр оказался уже рядом, но он вовремя перехватил мою руку, взглядом напоминая мне молчать. «Я сам поговорю с ним. Не влезай».

Ярослав позвонил вечером этого же дня, когда я любезно играла в компьютерные игрушки. Его голос, уставший и немного подавленный, но всё-таки пытающийся выудить кусочек радости для меня, назначил встречу на завтра. Я не могла успокоить собственного ликования, когда услышала Ярослава, того, как он пытается меня подбодрить, как храбрится и в некотором роде врёт мне, что у него всё хорошо. Но это не вызывает злости – только какую-то искреннюю тоску по нему. Мне отчего-то стало так приятно, так тепло от этого жеста, что захотелось чем-то отблагодарить его.