Она очень напомнила мне одну старинную итальянскую картину. Правда, мне представлялось, что там было множество диковинных существ – танцуют на поляне нимфы, подглядывает за ними из кустов остроухий фавн. А дубрава стояла в теплых лучах полуденного солнца, безупречно прекрасная и изящная, и навевала мучительное чувство какой-то глубоко скрытой прелести. Я с превеликим почтением прошел мимо стройных стволов туда, где стояла коническая башенка, наполовину освещенная солнцем, наполовину в тени. И тут я заметил нечто новое. Вокруг башенки вела узкая тропа, вытоптанная в траве человеческими ногами. Когда я был здесь в первый раз, никакой тропы не было: я точно помнил, что на краю каменной кладки росла высокая трава. Неужели кафры сделали из башенки святилище – а может быть, сюда ходили поклоняться верующие совсем иного рода?

Вернувшись в дом, я обнаружил, что у Трэверса есть для меня новости. Мистер Лоусон еще не вставал, но хотел бы, чтобы я к нему заглянул. Я обнаружил, что мой друг сидит в постели и пьет крепкий чай – а я бы сказал, что в его состоянии это вредно. Помню, я оглядел комнату в поисках каких-то признаков опасной привычки, жертвой которой, как я полагал, стал Лоусон. Однако в спальне все сверкало чистотой, воздух был свежий, окна распахнуты, и я пришел к убеждению, что ни алкоголь, ни наркотики не имеют отношения к его болезни, хотя обосновать это не мог.

Встретил он меня более достойно, однако вид его меня неприятно поразил. Под глазами набухли огромные мешки, кожа была одновременно отечная и морщинистая, словно у больного водянкой. Голос тоже дрожал от слабости. Только в больших глазах отблескивал лихорадочный огонь.

– Я просто на диво плохой хозяин, – проговорил Лоусон, – но сейчас поведу себя еще более негостеприимно. Я хочу, чтобы вы уехали. Терпеть не могу, когда мне нездоровится, а в доме гости.

– Чепуха, – отрезал я. – Вам нужен уход. Мне хочется понять, что это за болезнь. У вас был врач?

Лоусон устало улыбнулся.

– От докторов мне никакой пользы быть не может. Говорю же вам – ничего страшного. День-другой, и я приду в себя, и тогда можете вернуться. Я хочу, чтобы вы отправились с Джобсоном поохотиться на равнинах до конца недели. Вам будет веселее, а у меня уймутся муки совести.

Я, разумеется, в ответ на такое предложение только фыркнул, и Лоусон рассердился.

– Вот черт! – закричал он. – Ну что вы навязываетесь, когда не просят? Я же говорю, от вашего присутствия мне только хуже. Через неделю я буду здоров как бык и очень вам рад. Но сейчас уезжайте, слышите? Уезжайте!

Я понял, что сейчас он доведет себя до истерики, и умиротворяюще произнес:

– Хорошо. Мы с Джобсоном отправимся на охоту. Но мне неспокойно за вас, старина.

Он откинулся на подушки.

– Нечего беспокоиться. Мне просто нужно немного отдохнуть. Джобсон все устроит, а Трэверс снабдит вас всем необходимым. До свидания.

Я видел, что спорить бессмысленно, и ушел. В коридоре я обнаружил того самого камердинера с озабоченным лицом.

– Послушайте, – сказал я. – Мистер Лоусон полагает, что мне нужно уехать, но я намерен остаться. Если он вас спросит, скажите, что я на охоте. И ради всего святого, не давайте ему вставать с постели.

Камердинер дал мне слово, и мне подумалось, что на лице его проступило некоторое облегчение.

Я пошел в библиотеку, а по дороге вспомнил замечание Джобсона о Третьей книге Царств. Поискав, я обнаружил Библию и раскрыл на нужном месте. Там пространно рассказывалось о прегрешениях Соломона, и я прочитал всю главу до конца, но меня так и не осенило. Начал перечитывать – и одно слово вдруг привлекло мое внимание:

«И стал Соломон служить Астарте, божеству Сидонскому».

Вот и все – но это было словно ключ к шифру. Тут же в голове у меня вспыхнуло все то, что я слышал и читал о странном обряде, который склонил Израиль ко греху. Я видел выжженную солнцем землю и народ, давший суровый обет служения Иегове. Но я видел также, как кто-то, вместо жертвенного служения, обратил взор к одиноким дубравам на холмах, к башням и кумирам, таившим в себе какую-то неуловимую, злую загадку. Я видел пламенных пророков, которые побивали идолопоклонников палками, видел народ, кающийся пред Господом, – но затем все снова поддавались соблазну, снова стремились к запретным утехам. Астарта – древняя восточная богиня. Ведь может быть и такое, что в семитской крови, передавшейся через сколько-то поколений, сохранилась тяга к ее чарам? Я вспомнил деда на задворках Брайтона и горящие глаза в спальне наверху.

Я сидел и размышлял – и тут мой взгляд упал на загадочных каменных птиц. Им были ведомы древние тайны радости и ужаса. А эта алебастровая луна! Какой-то темный жрец носил ее на лбу, когда отправлял, подобно Ахаву, службу «всему воинству Небесному». И тогда я всерьез испугался. Я, самый обычный современный христианин, вполсилы верящий во все, что положено, ощутил присутствие какой-то первобытной греховной тайны, гораздо более древней, чем христианские догмы. В сердце моем был страх, и неловкость, и отвращение, а главное – смятение и тревога от встречи с потусторонним. Мне захотелось сбежать, но я устыдился этой трусливой мысли. Я представил себе Дубраву Астарты – и меня объял самый настоящий ужас. Что за трагедия здесь разыгрывается? Что за тайна дожидается темноты? Ибо надвигалась ночь, ночь полной луны, пора экстазов и жертв.

Не знаю, как я прожил этот вечер. Обедать мне совсем не хотелось, и я перекусил отбивной в библиотеке и сидел и курил до оскомины. Однако шли часы, и мало-помалу я принял решение, более подобающее мужчине. Во имя нашей старой дружбы мне нельзя покидать Лоусона в этой беде. Помешать ему я не мог – Бог свидетель, разум его уже пошатнулся, – зато мог быть поблизости и ждать, не представится ли случай помочь. Я решил не раздеваться и сидеть на страже всю ночь. Принял ванну и переоделся в спортивные брюки и домашние туфли. А затем занял пост в углу библиотеки возле стеклянных дверей, чтобы не прослушать шаги Лоусона, когда он пройдет мимо.

Хорошо, что я не стал зажигать свет, поскольку, пока я ждал, меня сморил сон. Когда я проснулся, луна уже взошла, и по разлившейся в воздухе прохладе было понятно, что час поздний. Я сидел совершенно неподвижно, обратившись в слух, и до меня донесся шорох шагов. Они украдкой пересекли переднюю и приблизились к двери в библиотеку. Я забился в угол – и тут вошел Лоусон.

Он был все в том же махровом халате и двигался быстро и бесшумно, словно в трансе. Я глядел, как он берет с камина алебастровую луну и опускает в карман. Мелькнула белая кожа – должно быть, кроме халата, на нем ничего не было. Затем он прошел мимо меня к стеклянным дверям, открыл их и вышел. Сбросив туфли, чтобы ступать бесшумно, я встал и без определенной цели последовал за ним. Лоусон бежал – бежал со всех ног через луга в сторону Дубравы, несуразная бесформенная фигура в лунном свете. Я остановился, поскольку спрятаться было негде, а я опасался за его рассудок, если он меня увидит. Когда я снова поднял глаза, он уже скрылся за деревьями.

Мне ничего не оставалось – пришлось ползти через мокрую лужайку на животе, извиваясь, как червяк. До смешного похоже на то, как выслеживают оленей на охоте; эта мысль позабавила меня и развеяла страх. Я уже убедил себя, что преследую обычного лунатика. Лужайки оказались обширней, чем я думал, и прошла целая вечность, прежде чем я добрался до опушки Дубравы. Кругом было так тихо, что слышно меня было, наверное, за милю. Помню, как до меня донесся шелест крыльев, я поднял голову и увидел, как над верхушками деревьев кружат зеленые горлицы.

Лоусона нигде не было видно. Похоже, стоило мне очутиться в Дубраве, и решимость моя испарилась. Башенка виднелась меж деревьев, но там все было спокойно, как в могиле, не считая шелеста крыльев над ней. Меня снова захлестнуло невыносимое дурное предчувствие, как и накануне ночью. Нервы звенели от смеси ужаса и ожидания. За себя я не боялся, поскольку витавшие в воздухе силы, кажется, не были враждебными. Однако я понял, что они есть, и душа моя затрепетала. Это было то самое «воинство Небесное», а я не был суровым пророком Израиля и не мог ему противостоять.