Такое положение устраивало обе стороны, поскольку Лашингтон упорно избегал своего семейства, и они, насколько мне известно, отвечали ему тем же, хотя я не доискался, из-за чего; но то, что вы рассказали о его деятельности в качестве медиума, отчасти проясняет этот вопрос. Однако незадолго до того, как он оказался здесь, его поверенные вместо обычной формальной записки, которой он подтверждал поступление чеков, получили длинное письмо, исполненное ругательств и оскорблений. Лашингтон открыто обвинял своих родственников в мошенничестве и угрожал им судебным разбирательством за злоупотребление доверием и за присвоение его денег. Это была явная нелепость, но поскольку главным опекуном был известный в обществе человек, о котором я упоминал, он не рискнул оставить обвинение без ответа и направил одного из поверенных в Ирландию, чтобы тот повидал Лашингтона и разобрался в случившемся.

Прибыв в Белфаст, он обнаружил, что его подопечного днем ранее арестовали по уголовному обвинению, но на следствии признали душевнобольным. Поверенный воспользовался своими полномочиями всесторонне защищать интересы семьи, и вскоре больного доставили сюда. И вот теперь начинается самая странная часть этой истории. Как вам известно, одна из особенностей его недуга состоит в утрате осознания собственной личности. Больной упорствует в том, будто его зовут Дик Лашингтон, и даже отрицает, что когда-либо носил свое настоящее имя, или же, как сегодня, утверждает, будто человек, якобы его носивший, умер. Но это обстоятельство представляется еще более странным потому, что много лет назад в Белфасте действительно жил некий Дик Лашингтон. То был отъявленный мошенник, хитрый и беззастенчивый, закоренелый преступник, который много лет провел в заключении, а выйдя на свободу, сделался главарем самой опасной в городе банды. Наконец он совершил убийство и, не сумев скрыться, покончил с собой, чтобы тем самым избежать ареста и виселицы. Но удивительней всего то, что настоящий Дик Лашингтон расстался с жизнью тридцать лет тому назад, раньше, чем наш пациент – в ту пору молодой и уважаемый человек – перебрался в Белфаст. Однако один из старейших полицейских чиновников, знакомый с ним до того, как он попал сюда, заявил, что голосом, манерами, оборотами речи и набором ругательств он в точности походит на отъявленного преступника Лашингтона, чье имя присвоил этот несчастный, сроду Лашингтона не видевший!

– Невероятно! – воскликнул я. – Явный случай одержимости.

Не успел я это произнести, как раздался стук в дверь и вошел надзиратель.

– Прошу прощения, сэр, – обратился он к доктору, – я пришел доложить о Лашингтоне. После того, как вы и другой джентльмен ушли из сада, он успокоился, и я отвел его в комнату. Там он в изнеможении бросился на кровать и заплакал, одновременно говоря сам с собой другим своим голосом – вы понимаете, о чем я, – по-джентльменски. Немного спустя он подозвал меня и попросил: «Передайте ему, что я хочу его видеть». – «Кому передать?» – «Разумеется, Филипу – тому джентльмену, который только что был в саду». Конечно, сэр, я не хотел беспокоить вас подобным вздором, поэтому ответил, что тот джентльмен наверняка ушел; но он не унимался. «Идите и посмотрите», – настаивал он; и как я ни пытался, ничем не сумел его отвлечь. Наконец я сказал, что пойду и посмотрю, поэтому я здесь, сэр.

– И очень хорошо! – нетерпеливо перебил доктор. – Надеюсь, мы не опоздаем и застанем его в мирном настроении. Идемте, отец, это важно. Если Лашингтон еще в таком состоянии, мы сумеем что-нибудь с ним сделать.

– Конечно, идемте скорее! – откликнулся я, и мы поспешили в келью к несчастному, куда вошли вдвоем с доктором, оставив надзирателя у порога и наказав ему войти, если мы его позовем. Больной – судя по всему, совсем обессиленный – лежал на кровати, но едва мы вошли, повернулся к нам и тяжело вздохнул.

– О, Филип, подойдите ко мне, – чуть слышно пробормотал он.

Я мигом оказался рядом и взял его за руки.

– Увидеть вас снова, после стольких лет, – промолвил он почти шепотом. – О, Филип, если бы я внял вашему совету!

Я сжал его пальцы, не осмеливаясь заговорить, и он минуту-другую пролежал с закрытыми глазами. Потом он внезапно поднял веки и бросил на меня взгляд, исполненный ужаса.

– Заберите меня с собой, Филип, – воскликнул он, – скорее, пока другой не вернулся!

И он прильнул ко мне, словно испуганное дитя. Я осторожно уложил больного обратно на кровать, поддерживая обеими руками бедное слабое тело, и попытался подбодрить.

– Вы теперь в полной безопасности, дружище, – тихонько прошептал я. – Пока я здесь, он ни за что не вернется.

– Вы думаете? – нетерпеливо переспросил он. – Тогда… тогда не оставляйте больше меня в одиночестве. Бог мой! Как я ненавижу его, этого дьявола; и подумать только, как охотно я его впустил!

– Ничего страшного, мы вместе его изгоним, вы и я, – бодро заверил я его, хотя про себя терялся в догадках, что все это означает; а потом как бы невзначай добавил: – Расскажите мне, кто он?

– Кто он? – вскричал несчастный, охваченный еще более сильным ужасом, чем прежде. – Кто он? Конечно же, Дик Лашингтон – человек-дьявол, который проникает внутрь меня и пользуется мной. Говорю вам, пользуется мной, будто рабом. Мои руки, мое тело, мой мозг, мою волю – всего меня заполучил он в свое распоряжение. Он гнусный, ненавистный дьявол, и все это он совершил, притворившись моим другом.

– Тише, тише, успокойтесь, – сказал я, – вы сами себя изводите. Успокойтесь, он не вернется, пока я здесь. Видите, я теперь священник, вы об этом знали? Обещаю, вы будете в безопасности.

– Слава Богу, – произнес он уже спокойнее, – но, Филип, не покидайте меня. Мне недолго осталось, я вас не задержу. Когда-то вы были моим другом, станьте теперь моим спасителем. Обещайте, что будете со мной до конца. Не оставляйте меня умирать здесь наедине с ним.

– Искренне обещаю сделать все, что в моих силах, для вашего спасения, – торжественно ответил я. – А теперь успокойтесь и постарайтесь заснуть. – И я опустил голову больного на подушку и держал его руку в своей, пока он не сомкнул глаза.

– Я сделаю все – все, что вы скажете, – прошептал он, – только не покидайте меня, иначе я погиб.

После этого он замер, и меньше чем через пять минут, к моему удивлению, его пальцы, крепко державшие мою руку, разжались, и он уснул, словно младенец. Доктор тихонько подкрался к двери и подал знак надзирателю, чтобы тот вошел.

– Стойте возле кровати, – приказал он, – и если больной проснется, сразу скажите: «Отец Филип здесь и придет, если вы потребуете». Если он потребует, то позвоните в колокольчик, который соединен с моей комнатой.

Потом доктор взял меня за руку и на цыпочках повел по галерее.

– Что ж, – заключил я, когда мы добрались до комнаты доктора. – Не знаю, что думаете вы, но мне кажется, что налицо явный случай одержимости. Я слышал о других подобных случаях среди медиумов.

– Мне тоже так кажется, – признался доктор. – Но я более склонен предпринять незамедлительные меры, чем выяснять происхождение его недуга. Вы осознаете, мой дорогой отец, что на себя взяли?

– Вы имеете в виду обещание сделать для него все, что в моих силах? – спросил я.

– Я имею в виду вообще вмешательство в это дело, – угрюмо ответил он. – Теперь его жизнь в ваших руках, и если вы обманете его ожидания, если вам не удастся то, ради чего он вас призовет, я думаю, что последствия будут роковыми!

– Я, конечно, не стану отказываться от последствий моего обещания, – ответил я, – но вы запомнили, что он мне сказал? «Мне недолго осталось, дайте слово, что будете со мной до конца». Я могу ошибаться, но если он убежден в своей близкой смерти, то разве не более чем вероятно, что так оно и случится?

– Да, конечно, – согласился доктор, – в этом что-то есть. А если с ним произойдет еще один припадок вроде того, который вы видели в саду, я не думаю, что он выживет. В противном случае я не удивлюсь, если он протянет еще некоторое время, возможно, несколько недель.