Хочу я завтра умереть

И в мир волшебный наслажденья,

На тихий берег вод забвенья,

Веселой тенью отлететь…

Прости навек, очарованье,

Отрада жизни и любви!

Приближьтесь, о, друзья мои,

Благоговенье и вниманье!

Устройте завтра шумный ход,

Нести радостные чаши

На темный берег сонных вод,

Где мы вели беседы наши.

Зовите на последний пир

Семелы радостного сына,

Эрота, друга наших лир,

Богов и смертных властелина.

Пускай веселье прибежит,

Махая резвою гремушкой,

И нас от сердца рассмешит

За полной пенистою кружкой.

Пускай игривою толпой

Слетят родные наши музы;

Им первый кубок круговой.

Друзья! священны нам их узы;

До ранней утренней звезды,

До тихого лучей рассвета

Не выйдут из руки поэта

Фиалы братской череды;

В последний раз мою цевницу,

Мечтаний сладостных певицу,

Прижму к восторженной груди.

И брякнут перстни золотые

В завет любви в последний раз.

Где вы, подруги молодые?

Летите – дорог смерти час.

В последний раз, томимый нежно,

Забуду вечность и друзей,

В последний раз на груди снежной

Упьюсь отрадой юных дней!

Когда ж восток озолотится

Во тьме денницей молодой,

И белый топол озарится,

Покрытый утренней росой,

Подайте грозд Анакреона;

Он был учителем моим;

И я сойду путем одним

На грустный берег Ахерона…

Простите, милые друзья,

Подайте руку, до свиданья!

И дайте, дайте обещанье,

Когда навек укроюсь я,

Мое исполнить завещанье.

Приди, певец мой дорогой,

Воспевший Вакха и Темиру,

Тебе дарю я лень и лиру;

Да будут музы над тобой…

Ты не забудешь дружбы нашей,

О, Пущин, ветреный мудрец!

Прими с моей глубокой чашей

Увядший миртовый венец!

Друзья! вам сердце оставляю

И память прошлых красных дней,

Окованных счастливой ленью

На ложе маков и лилей;

Мои стихи дарю забвенью,

Последний вздох, о други, ей!

На тихий праздник погребенья

Я вас обязан пригласить;

Веселость, друг уединенья,

Билеты будет разносить…

Стекитесь резвою толпою,

Главы в венках, рука с рукою,

И пусть на гробе, где певец

Исчезнет в рощах Геликона,

Напишет беглый ваш резец:

Помилуй, трезвый Аристарх[57]

Моих бахических посланий,

Не осуждай моих мечтаний

И чувства в ветренных стихах:

Плоды веселого досуга

Не для бессмертья рождены,

Но разве так сбережены

Для самого себя, для друга,

И для Темиры молодой.

Помилуй, сжалься надо мной —

Не нужны мне, поверь, уроки

Твоей учености сухой.

Я знаю сам свои пороки.

Конечно, беден гений мой:

За рифмой часто холостой,

Назло законам сочетанья,

Бегут трестопные толпой

На аю , ает и на ой .

Еще немногие признанья:

Я ставлю (кто же без греха?)

Пустые часто восклицанья,

Для меры лишних три стиха;

Нехорошо, но оправданья

Позволь мне скромно принести.

Мои летучие посланья

В потомстве будут ли цвести?

Не думай, цензор мой угрюмый,

Что я, беснуясь по ночам,

Объятый стихотворной думой,

Покоем жертвую стихам;

Что, засветив свою лампаду,

Едва дыша, нахмуря взор,

За верный стол, кряхтя, засяду,

Сижу, сижу три ночи сряду

И высижу – трестопный вздор…

Так пишет (молвить не в укор)

Конюший дряхлого Пегаса

Свистов, Хлыстов или Графов[58],

Служитель отставной Парнаса,

Родитель стареньких стихов,

И од не слишком громозвучных,

И сказочек довольно скучных.

Люблю я праздность и покой,

Мне счастливый досуг не бремя,

И днем найду себе я время,

Когда нечаянной порой

Стихи кропать найдет охота,

На славу дружбы иль Эрота.

Сижу ли с добрыми друзьями,

Брожу ль над тихими водами

В дубраве темной и глухой,

Задумаюсь, взмахну руками,

На рифмах вдруг заговорю —

И никого уж не морю

Моими тайными стихами…

Но если я когда-нибудь,

Расположась перед камином,

Желая в неге отдохнуть,

Один, свободным господином,

Поймаю прежню мысль мою, —

То не для имени поэта

Мараю два иль три куплета

И их вполголоса пою.

Но, знаешь ли, о мой гонитель,

Как я беседую с тобой?

Беспечный Пинда посетитель,

Я с музой нежусь молодой…

Уж утра яркое светило

Поля и рощи озарило;

Давно пропели петухи;

Вполглаза дремля – и зевая,

Шапеля[59] в песнях призывая,

Пишу короткие стихи,

Среди приятного забвенья

Склонясь в подушку головой,

И в простоте, без украшенья,

Мои слагаю извиненья

Немного сонною рукой.

Под сенью лени неизвестной

Так нежился певей прелестный[60],

Когда Вер-Вера[61] воспевал

Или с улыбкой рисовал

В непринужденном упоенье

Уединенный свой чердак[62].

В таком ленивом положенье

Стихи текут и так и сяк.

Возможно ли в свое творенье,

Уняв веселых мыслей шум,

Тогда вперять холодный ум,

Отделкой портить небылицы,

Плоды бродящих резвых дум,

И сокращать свои страницы?

Наш друг Лафар, Шолье, Парни[63],

Враги труда, забот, печали,

Не так, бывало, в прежни дни

Своих любовниц воспевали.

О вы, любезные певцы,

Сыны беспечности ленивой,

Давно вам отданы венцы

От музы праздности счастливой,

Но не блестящие дары

Поэзии трудолюбивой.

На верх фессальския горы

Вели вас тайные извивы;

Веселых граций перст игривый

Младые лиры оживлял,

И ваши чела обвивал

Детей пафосских рой шутливый.

Но я, неопытный поэт,

Небрежный ваших рифм наследник,

За вами крадуся вослед…

А ты, мой скучный проповедник,

Умерь ученый вкуса гнев!

Поди кричи, брани другого

И брось ленивца молодого,

Об нем тихонько пожалев.