- Упрямый старикан, - покачал головой Рататоск. - Сколько ты еще собираешься здесь висеть?
Снова стон. Он не знал.
- А если помрешь тут? То что?
То боль наконец-то закончится, про себя сказал Один. Вслух он не смог издать ни звука.
- А я ведь видел, как вы приехали. У тебя ж дети есть, не? Да и жена, небось. Просто так их бросишь?
Ему очень хотелось отвязать веревки на руках. Тогда он смог бы раздавить болтливую шкуру.
- Не понимаю я вас, смертных, - Рататоск выбросил недоеденный орех. Один проследил за ним взглядом и впервые понял, насколько он голоден. - Всего одна жизнь, а ты тут сидишь и тратишь ее попросту. Тем более такой старый! Лучше б среди своих остался.
Губы Одина двинулись. Рататоск наклонился поближе.
- Чего-чего сказал? - переспросил он.
- заткнись... - слабым голосом повторил ас.
Белка задалась хохотом. В порыве смеха он полоснул Одина когтями, но тот ничего не почувствовал. Успокоившись, он перевел дыхание и сказал:
- Ну ты даешь, седая башка! Знаешь, виси дальше. А то скучно мне здесь. Ты хоть знаешь, чем я целыми днями занимаюсь? - не дождавшись ответа, он продолжил. - Орел и Нидхёгг терпеть друг друга не могут. Будь их воля, они б уже давно поубивались. Но нет, так что приходится мне их ругательства туда-сюда таскать. Я тебе так скажу, за миллионы лет можно такие шедевры придумать! Вот, например...
Рататоск издал какой-то звук, похожий на помесь рыка и треска насекомого. Сделав паузу, он усмехнулся.
- Ах, да, точно! Твои уши такое не поймут. Извини, забылся! Забыл, что ты - смертный!
Он ударил когтями по уху Одина. Тот поморщился. Кровь тонкой струей стекла по его шее.
- Я тебе так скажу, козявка, - продолжал свою речь Рататоск. - Не на то дерево ты позарился. Лучше б повесился на каком-нибудь дубе у себя во дворике. Эта деревяшка не для того была посажена, чтоб старые придурки на ней помирали. Кто потом твою тушу стаскивать-то будет? Думаешь, олени ее съедят? Сдался ты им! А я тебя точно...
Он замолчал. Один был поражен такой внезапной переменой обстановки. Он медленно поднял взгляд на Рататоска.
Тот смотрел куда-то вдаль, его уши были настороже. Что-то в нем было не так. Вскоре, он понял, что именно.
Белка умело это скрывала, но дрожь страха все же показывалась на его туго натянутых мышцах.
- Знаешь, - сказал он, наконец. Его голос был тихим, в нем больше не было прежней насмешки. Только глубокая задумчивость и сомнение. - Я, пожалуй, пойду. Что-то холодно здесь стало.
Холодно? Один не знал. Его тело стало единым с деревом, и он больше не чувствовал ни холода, ни жара. Рататоск кивнул своим мыслям и взбежал вверх по стволу Древа Ужаса.
Один попытался сконцентрировать свои мысли. Он пытался понять, что произошло, хотя его разум то и дело норовил соскользнуть в темноту. Что так напугало Рататоска? Если бы он мог, Один бы огляделся вокруг в поисках источника этого страха, но он знал, что ничего не увидит. К тому же, он больше не мог держать голову на весу. Боль в шее становилась невыносимой. Наконец, он расслабился и опустил голову. Его веко закрыло уставший глаз, но он не давал себе заснуть. Он не хотел возвращаться в те видения.
Его челюсть задрожала. Почему вдруг стало так холодно? Он попытался поднять голову, но тщетно.
Из темноты деревьев, на царя асов смотрела пара зеленых глаз.
IV
Даже когда он был в сознании, он не мог пошевелить головой. Его тело казалось частью Древа Ужаса, настолько далеким оно было. Но окутавший лес холод нашел способ пробиться даже через плотную оболочку, не дающую Одину почувствовать самого себя. Он был готов поклясться, что дрожал, но уже ни в чем не был уверен. Его глаз то и дело закрывался, а когда он поднимал веко, солнце уже обошло изрядную часть неба. Он не видел сияющего диска, а тень дерева была неподвижна, но внутри он знал, что так и было.
А еще он знал, что прошло три дня, хотя не было ни единой ночи. Солнце описывало круги над его головой. Орел смеялся над ним, выжидал. Когда у орлов сезон охоты? Он не мог вспомнить.
Однажды, когда он снова открыл глаз, вес собственных мышц внезапно пропал, но появилось что-то новое. Тяжесть в его груди. Гунгнир? Нет, что-то тяжелее. Он повернул голову и единственным глазом увидел только тьму, окружающую его и великое древо, сияющее в пустоте корой первородного железа.
Когда он очнулся, на его спине был ожог, а от тела исходил пар, словно его вырвали из пламени Муспельхейма и бросили в снега родного Асгарда. Но он этого не знал. Он хотел пить. Хоть что-нибудь. Самая зловонная вода показалась бы ему блаженством. В его голове всплыли яркие, искаженные болью и холодом воспоминания о далеких временах, когда он несколько дней пролежал в заваленной пещере, окруженный окоченевшими телами йотунов, и был вынужден пить грязную, полную белой пыли воду. Сейчас он бы все отдал за один глоток той жижи.
Во сне нет времени. Он снова это понял, когда за закрытым веком увидел устремляющиеся в глубины вечной тьмы ветви, листьями которым служили бледные облака. Один бился и кричал, не в силах больше смотреть на шкуру великана, пытался вырвать из груди копье, но то исчезло, и теперь его держала лишь неведомая сила, вертящая его кости и расправляющая его мышцы и давящая на его шрамы и ласкающая его мозг.
Во сне нет времени. А есть ли оно здесь? Сколько часов прошло? Ему было холодно, как никогда. Когда-то, в прошлой жизни, царь асов пролежал без сознания в снегах и льдах Нифльхейма, без одежды, без оружия. Он проснулся с посиневшей кожей и едва мог ходить. Но ему никогда не было так холодно, как сейчас.
Глаза? Ему показалось, он увидел зеленые глаза, мерцающие среди деревьев. Показалось? Или они правда там были? Кто следит за ним? Очередной дружок чертовой белки, решил он и попытался яростно сплюнуть в сторону невидимого гостя. Но его глотка была суха, как бескрайние пустыни, которые он никогда не видел и не знал о них, хоть в его голове и держалась назойливая картина желтых, движущихся, как змеи, гор, над которыми возвышался диск солнца - Орла. Нет, это был другой орел, другое солнце. Оно было гораздо больше. Старше.
У дерева было три корня, но они не были похожи на корни тех деревьев, к которым привык Один. Он не мог понять, что именно в них было не так, но смотреть на эти корни было больно для его глаза. На железе старше всей Скандинавии выступил пот. Один облизнул губы. Жидкость. Прохладная, живительная жидкость. Нет, это был не пот. Он проследил глазом за одним из корней, и тот шел вниз, в небеса, где вокруг быстрой реки, пересекающей звездное небо, лихорадочно танцевали три бесформенные тени женщин. У них были имена, но ас не мог их вспомнить. Немудрено, ведь во сне нет времени.
Его пальцы дернулись и сжались в кулак. Первое движение за четыре дня. И он не знал, почему. Отдал ли он такой приказ? Он видел, как его верные солдаты бежали в панике, игнорируя его отчаянные приказы и возгласы, пока титан-волк поднимался из своей берлоги, где его тысячелетиями сдерживали выкованные Одином цепи. Тысячелетиями? Разве мог кто-то так долго жить? Глупый вопрос. Он висел на дереве, посаженном много миллионов лет назад.
Было ли оно посажено? Во сне он провел рукой по стальной коже недвижимого гиганта. Под корой пульсировала сила за пределами живого и мертвого, за пределами девяти миров Скандинавии. Он стоял здесь с зари времен, но сейчас он гнил.
Когда падет последний из первых, свет поднимется из тьмы, и все в нем утонет.
Второй корень был покрыт снегом и льдом и бежал далеко в темноту, где, укутанный туманом, покоился родник, из вод которого начинались все реки мира. В нем что-то двигалось, медленно, лениво. Один пригляделся и распознал фигуры зверей. Длинные, безногие тела, покрытые самоцветной чешуей, скользили на дне родника, то и дело хватаясь клыками за железный корень. Их было много - сотни тысяч. Но среди них был один, самый большой.