Прошло после этого события еще два месяца. В начале марта 1902 года мы оказываемся в кабинете кутаисского военного губернатора, который читает «Новое время». Он явно недоволен прочитанным, а тут еще входит адъютант и подает телеграмму от полицмейстера из Батума. Губернатор иронически относится к полученным известиям, они ему кажутся туманными и непонятными, ведь и до этого он получал подобные телеграммы, все у него путается в голове «из-за этих батумских сюрпризов», которые никак не укладываются в его сознании. Он недоволен этими телеграммами, они сеют в его душе тревогу, нервируют: «И что случилось с Батумом. Было очаровательное место, тихое, безопасное, а теперь черт знает что там началось!.. Прямо на карту не могу смотреть... Как увижу «Батум», так и хочется, простите за выражение, плюнуть! Нервы напряжены ну буквально как струны».
Но что делать? — спрашивает его адъютант, может, пусть он подробнее опишет, что там происходит... И опять замечательно играет свою роль губернатор: «Ну да... э... нет, нет! Только, бога ради, без этого слова! Я его хорошо знаю: он напишет мне страниц семь омерзительных подробностей...» И снова склоняется над газетой. Но вновь появляется адъютант — новая телеграмма, потом — еще и еще... Рабочие уволены на заводах Батума «вследствие падения спроса на керосин», в городе растет беспокойство и волнения... От губернатора ждут решительной помощи, а он ничего поделать не может: «Что же я тут-то могу поделать? Не закупать же мне у него керосин! Законы экономики и... э... к сведению».
Вызвал помощника начальника жандармского управления полковника Трейница и попросил его объяснить, почему «в течение самого короткого времени этот прелестнейший, можно сказать, уголок земного шара превратился черт знает во что». Корни батумских явлений в том, что в городе работает «целая группа агитаторов во главе с Пастырем». Губернатор недоумевает: если это опасный человек, то почему его «не обезвредили»? Упустили, «отнеслись неряшливо к этому лицу, плохо взяли его в проследку, и он ушел в подполье». А ушел потому, что уж слишком обыкновенная внешность у Пастыря: «Телосложение среднее. Голова обыкновенная. Голос баритональный. На левом ухе родинка». И вновь автор устами губернатора иронизирует над услышанными сведениями: «Ну, скажите! У меня тоже обыкновенная голова. Да, позвольте! Ведь у меня тоже родинка на левом ухе! Ну да! (Подходит к зеркалу.) Положительно, это я!» А из дальнейшего сообщения узнаем, что «наружность упомянутого лица никакого впечатления не производит».
А из разговора с управляющим Ваншейдтом губернатор узнает, что рабочие после увольнения «устроили настоящий ад», «тучи агитаторов» руководят этими волнениями рабочих. Только войска могут навести порядок в Батуме.
Губернатор, прибывший в Батум, пытается сначала подействовать на собравшихся на заводе «мерами кротости». Но требования рабочих, выработанные с помощью «тучи агитаторов», действительно были невыполнимы: «Вследствие падения спроса на керосин...»
Естественно, несколько человек было арестовано, а губернатор пригрозил непокорным Сибирью: «требования ваши чрезмерны и нелепы».
Сравнивая эти сцены, написанные в 1939 году, с теми, которые происходят сейчас почти повсеместно, просто поражаешься дару предвидения Булгакова, который, разумеется, на стороне здравого смысла, на стороне губернатора и владельцев заводов, которые поступают так, как им подсказывают законы экономики, о которых вспоминает даже военный губернатор, но о которых не вспоминают «тучи агитаторов» во главе с Пастырем, толкающих на разрушение сложившегося экономического порядка в государстве.
Внимательно вчитаемся в текст картины восьмой. Сцены в тюрьме... Надзиратель бьет Наташу ножнами шашки за нарушение тюремного режима: нельзя разговаривать со Сталиным. Тут же вся тюрьма поднялась на защиту женщины, особенно старались уголовные, «чтоб веселей было». Конфликт разбирает сам губернатор: выговаривает начальнику тюрьмы, наказывает надзирателя, переводит в другую тюрьму Сталина. С ненавистью смотрят на Сталина надзиратели, а начальник тюрьмы бросает ему вслед: «У, демон проклятый!» А первый надзиратель ударяет ножнами шашки уходящего Сталина...
Нет, не вызывает симпатии образ Сталина и в этой сцене. Да, и Николай II, узнав, что за подстрекательство батумских рабочих к стачкам и за участие в мартовской демонстрации в Батуме Иосиф Джугашвили-Сталин приговорен к «высылке в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года», обронил пророческую фразу: «Мягкие законы на святой Руси». За государственное преступление, которое привело к гибели четырнадцати человек, — и всего лишь высылка на три года...
Сталин вернулся из ссылки, бежал, значит, снова начнутся беспорядки в некогда «прелестнейшем уголке земного шара». А сколько таких, как Сталин, уже открыто действуют по всей Руси великой.
Ждут ее великие потрясения, о которых уже успел рассказать Булгаков в своих произведениях, а здесь просто анализирует причины гибели великой империи, исследует потоки того явления, которое, как пожар, вспыхнуло в России и кто тому способствовал, какие средства использовали для успешного завершения эксперимента, задуманного в Германии «большими учеными», об основных мыслях которых, изложенных в прокламациях, высказался «порядочный, на редкость развитый и упорный» одноклассник Сталина: «Бессмыслица это все, все эти ваши бредни». Но эти бредни и пустые мнимо-научные социал-демократические теории врывались в хижины простолюдинов, как говорил ректор при исключении Сталина, «заражая своим зловредным антигосударственным учением многих окружающих».
Таков замысел пьесы «Батум», подспудно разоблачающий марксизм-ленинизм как вредное учение, следуя которому народ России во главе с большевиками развалил великое государство, на развалинах его возникли республики, а сейчас — государства, как во времена феодализма, с царьками и ханами, обрядившимися в «демократические» одежды, во главе.
Эти мысли Булгакова высказал в своей статье «Грядущие перспективы», в «Белой гвардии», «Собачьем сердце», «Беге»; верным этим мыслям он остался и в пьесе «Батум», только еще более открыто и откровенно вложив в уста якобы отрицательных персонажей свои сокровенные размышления, выношенные за время существования при советской власти.
Кажется, никто так и не понял творческого замысла Булгакова. После того как Булгаков завершал чтение той или иной сцены, все слушатели высказывали восторженные оценки... Достаточно перелистать «Дневник Елены Булгаковой», чтобы убедиться в этом: Файко понравился пролог «за то, что оригинально, за то, что непохоже на все пьесы, которые пишутся на эти темы, за то, что замечательная роль героя»; Калишьян и Виленкин говорили, что «очень большая вещь получится», «роль настоящая», «вообще, по-моему, были очень захвачены»; Борис и Николай Эрдманы «считают, что — удача грандиозная. Нравится форма вещи, нравится роль героя», Елене Сергеевне очень понравились сцены у губернатора, а о самом губернаторе воскликнула: «Какая роль!»; Хмелев, прослушав пьесу в исполнении автора, сказал, «что пьеса замечательная, что он ее помнит чуть ли не наизусть; что если ему не дадут роли Сталина — для него трагедия»; Сахновский и Немирович хотят ставить пьесу: «Будет кутерьма и безобразие, которое устроит Немирович»; «Мхатчики приклеились к Мише, ходили за ним, как тени»; «В Театре в новом репетиционном помещении — райком, театральные партийцы и несколько актеров: Станицын, Соснин, Зуева, Калужский, молодые актеры, Свободин, Ольга, еще кто-то. Слушали замечательно, после чтения очень долго, стоя, аплодировали. Потом высказыванья. Все очень хорошо. Калишьян в последней речи сказал, что Театр должен поставить ее к 21 декабря»; «Звонил Калишьян, что пьеса Комитету в окончательной редакции — очень понравилась и что они послали ее наверх»; Калишьян рассказывал, «что Немировичу пьеса понравилась...»; «Ольга мне сказала мнение Немировича о пьесе: обаятельная, умная пьеса. Виртуозное знание сцены. С предельным обаянием сделан герой. Потрясающий драматург. Не знаю, сколько здесь правды, сколько вранья»... В общем, много было шума, слухов, вражды, интриг, попыток дать режиссерские установки, как эту пьесу ставить, «изумительную», «потрясающую»...
