Было около пяти часов утра 19 января. Когда в отделении милиции Дербина сообщила о том, что случайно убила своего мужа, дежурный ей не поверил. Он увидел, что женщина была явно не в себе, к тому же от нее пахло спиртным. "Идите-ка спать, гражданка, — сказал дежурный. — Вы сильно выпивши". Однако Дербина продолжала настаивать на своем: "Я убила мужа. Поэта Николая Рубцова!" И тут другой милиционер, сидевший в той же дежурке, вмешался в разговор: "Когда убили?" — "Только что". — "Где же это произошло?" — "Здесь недалеко — в доме на Яшина". Только после этого милиционеры поняли, что женщина, судя по всему не врет.

Когда они прибыли на место происшествия, Рубцов еще не успел остыть. В протоколе о его гибели эксперт зафиксировал иконы, пластинку песен Александра Вертинского и 18 бутылок из-под вина. Судмедэксперт зафиксировал смерть Рубцова от механической асфиксии. Позднее — спустя 30 лет — другие судмедэксперты установят, что симптомы смерти поэта никак не были похожи на симптомы смерти от механической асфиксии: не было ни судорог, ни одышки, ни выделения мочи и кала. Для финального этапа механической асфиксии типичны утрата сознания и полное расслабление. Рубцов же кричал перед смертью осмысленные фразы, это подтвердили соседи, а затем перевернулся на живот. При удушении на коже остаются кровоподтеки и ссадины, соответствующие пальцам убийцы, а на теле Рубцова были лишь царапины. Вывод: Рубцов умер сам, от сердечного приступа, который спровоцировал хронический алкоголизм с поражением сердца.

В тот же вторник, 19 января, в морг, где покоилось тело Рубцова, пришли его коллеги. Один из них — Виктор Астафьев — так опишет свои впечатления от этого посещения:

"Морг-подвал был вкопан в берег реки Вологды, под яр навалена, насыпана куча всякого мусора и спецпринадлежностей, проросших чернобыльником, сыплющим семя по грязному снегу. Ломаные носилки, гипсы, тряпье, черные бинты и даже криво сношенный протез рифленой подошвой торчал из гнилого сугроба. А в приделе морга, на деревянной скамейке, лежал черный труп, вознесший беспалые руки в небеса, и от него, несмотря на зиму, источался тяжелый запах. Ребята оробели: говорят — ты, мол, Виктор Петрович, старше нас, на фронте был, всего навидался…

Я прошел в морг. Внутри он был не так ужасен, как снаружи. Мрамором отделанный зальчик был негусто заполнен носилками или топчанами с наброшенными на них простынями, под которыми угадывались тела упокоенных. Меня встретила пожилая пьяненькая тетка с бельмом на глазу — такие, на мой взгляд, особы и должны здесь хозяйничать. Тетка открыла было рот, но я сунул ей пятерку, и она запричитала:

— Вы к Коленьке, к Рубцову? Вот он, вот он, ангелочек наш, соловеюшко вологодский. — Приоткрыла простынь на крайнем топчане.

Я попросил прибавить свету. Самое удивительное было в том, что Коля лежал успокоенный, без гримасы на лице и без языка, который непременно вываливается у удавленников. Едва я не вскрикнул, заметив вместо гримасы привычную, хитроватую иль даже довольнехонькую улыбку в левом углу рта, словно бы- Коля говорил мне: "Ну оставайтесь, живите. А я отмаялся".

Горло Коли было исхватано — выступили уже синие следы от ногтей, тонкая шея поэта истерзана, даже под подбородком ссадины, одно ухо надорвано. Любительница волков, озверевши, крепко потешилась над мужиком…"

Между тем в день, когда не стало Рубцова, боксерская сборная Советского Союза вот уже более суток находилась в США, где должна была провести второй в истории бокса поединок с американцами (первый раз это произошло два года назад). Наши ребята весь январь готовились к поединкам на базе "Трудовых резервов" в Тушине, но долго не могли вылететь в Америку — в США в те дни проходили антисоветские выступления (8 января в Вашингтоне даже взорвали бомбу у здания информационного и торговых отделов советского посольства — к счастью, никто не пострадал), и советское правительство запросило у американцев гарантий безопасности для спортсменов. Когда эти гарантии были наконец получены, сборная отправилась за океан.

В Нью-Йорк они прилетели 17-го вечером. Жить наших боксеров определили в гостинице "Йоркер". Утром следующего дня они сели в самолет "Боинг-707" и через шесть часов прибыли в Лас-Вегас, где должны были состояться поединки. Им устроили пышную встречу в аэропорту, на которой присутствовали мэр города, шериф и генеральный директор отеля "Цезарь Палас", самого дорогого и престижного отеля мира, где советским боксерам предстояло жить и в кабаре этого отеля под названием "Циркус Максимус" проводить матч. Из аэропорта на шикарных лимузинах типа "Форд", "Кадиллак" и "Плимут" наших боксеров доставили к отелю "Цезарь Палас". На его фасаде висел огромный плакат с надписью: "Привет боксерской дружине из СССР". У дверей гостей встречал лучший боксер всех времен Джо Луис. В отеле спортсмены позавтракали, после чего отправились на экскурсию по городу. Впечатления от нее, сами понимаете, были самые восторженные. После серой и унылой Москвы сверкающий неоновой рекламой город-казино казался чуть ли не седьмым чудом света.

Первые бои начались 20 января в 12 часов дня по местному времени (разница с Москвой — 12 часов). Зал вмещал в себя 21 000 мест, однако билеты на эти суперпоединки не продавались, поскольку распространялись во всем мире по знакомству среди очень состоятельных людей. Они приехали посмотреть матч двух сильнейших боксерских сборных, а заодно послушать звезд мировой эстрады и поиграть в рулетку. Говоря современным языком, "классно оттянуться".

Начало матча складывалось для нашей сборной весьма успешно. В первой паре боксировал двукратный чемпион СССР Анатолий Семенов, который свой бой выиграл. Затем то же самое сделал и Виктор Запорожец. Следующую победу нашей сборной принес Александр Мельников. Однако затем мы проиграли три матча подряд и счет сравнялся — 3:3. В труднейшем бою Анатолий Левищев заработал еще одно очко нашей команде, однако выступивший следом за ним Сурен Казарян свой поединок проиграл — счет опять сравнялся. Следующее очко сборной СССР принесла победа Езаса Юоцявичуса.

Однако во всех поединках советские боксеры ни разу не отправили в нокаут своих противников. А вот американцы двух наших, все-таки нокаутировали. Неужели никому из команды СССР так и не удастся свалить с ног хотя бы одного из своих соперников? — задавали себе вопрос советские тренеры. И тогда на ринг вышел "король нокаутов" Олег Коротаев. Ему противостоял опытный боксер Джонсон. С первых же секунд поединка он бросился в атаку и заставил нашего боксера уйти в глухую защиту. Зал ревел в предвкушении скорой победы своего кумира. Однако гонг возвестил о завершении первого раунда.

Второй раунд тоже начался с мощнейших атак Джонсона, который вновь загнал нашего боксера в угол ринга. Удары американца следовали один за другим, но Коротаев ловко от них уворачивался. В конце концов ему. это надоело, он поймал момент и быстро и четко провел свою коронную серию — левой снизу по печени и правой коротко в голову. Джонсон упал и долго не мог подняться. В зале наступила гробовая тишина, и лишь спустя некоторое время раздались аплодисменты. Рефери, как и зрители, также не сразу понял, что произошло, и поэтому запоздал со счетом. И действительно, было от чего замешкаться: полтора раунда американец долбил русского, что называется, "и в хвост, и в гриву", а потом русский нанес всего пару-тройку ударов, и Джонсон рухнул как подкошенный. В итоге Коротаева объявили победителем нокаутом, и счет в матче стал 6:4 в нашу пользу. И хотя наш следующий боксер — Камо Сароян — свой поединок проиграл, мы все равно остались победителями — 6:5. С таким же счетом наша сборная выиграла здесь же у американцев и два года назад. Но суперсерия на этом не закончилась, поскольку впереди наших боксеров ждали еще два матча в других городах Америки: Денвере и Луисвилле. Однако пока перенесемся на время из Америки обратно в СССР.