Какие только идеи его не озаряли! А я устраивал ему жестокие игры. Однажды он придумал сцену: весь партизанский отряд идет по горло в ледяном болоте. Я отказался, говорю, это из Тарковского сцена, а не из нашего фильма. Он стал настаивать. Тогда я поглядел на Ролана, на ледяное болото и говорю: "Ну, давай репетировать. Бери ящик с патронами, полезай в болото". Ролан опешил. Давай, говорит, я буду на коне. Нет, отвечаю, давай как все, на войне как на войне… От сцены он отказался, передумал…

Или вот еще один эпизод. Ролан был в гриме, в костюме: небритая физиономия, линялая гимнастерка, надетая поверх еще чего-то и еще чего-то, штаны, у которых ширинка начинается от коленок, в сапогах, дошедших до Берлина… Подъехали на "Волге" два шикарных грузина, подозвали Ролана, дали ему сотню и сказали: сходи за коньяком, а сдачу оставь себе. Они были уверены, что это какой-то калининский мужичок, одним словом, какой-то Локотков. Ролан с огромным удовольствием сходил за коньяком. И как же мы этих грузин потом напоили! Они "мама" сказать не могли…"

Утром 21 ноября из Парижа в Москву вернулась киношная делегация (Шукшин, Панфилов, Герасимов и Чухрай). Каждый вернулся из поездки не с пустыми руками. Например, Шукшин купил себе роскошные карманные часы на цепочке (он давно мечтал о таких) и пистолет-пугач, который стрелял как настоящий. Последней покупке он был особенно рад, хвалился: "Шарахнешь из него по кому-нибудь… а он живой".

В воскресенье, 22 ноября, в фильме "Белорусский вокзал" начал сниматься один из самых ключевых и хрестоматийных эпизодов, где бывшая медсестра Рая и ее фронтовые друзья поют песню Булата Окуджавы "Мы за ценой не постоим" ("Здесь птицы не поют…"). Исполнительница роли Раи Нина Ургант с самого начала была настроена против этой песни, считая ее не очень соответствующей ее вокальным данным: дескать, песня жесткая для ее слабого голоса. "Может быть, лучше я спою что-нибудь из репертуара Клавдии Шульженко? — предложила актриса режиссеру Андрею Смирнову. — Например, "Синий платочек", он у меня очень хорошо получается". Однако Смирнов о другой песне и слышать ничего не хотел. Ургант пришлось подчиниться.

В первый раз этот эпизод был снят еще летом, но он не понравился членам худсовета. Камнем преткновения при этом стало то, что все четверо исполнителей ролей однополчан Раи были в кадре раздеты до пояса. Это "раздевание" вполне вписывалось в сюжет (тем самым подчеркивалось, что Рая для мужчин была своим, домашним человеком), но худсовет углядел в этом "непотребность". В итоге во время пересъемки всех четверых ветеранов одели (только герой Глазырина был в футболке с короткими рукавами).

Пересъемки эпизода "В квартире Раи" шли три дня: 22–24 ноября. В первый день все основное время ушло на репетиции, поскольку спеть песню "с надрывом" никак не удавалось. И только на следующий день получилось: исполнив песню в очередной раз, Ургант подняла глаза на партнеров и увидела, что они… плачут. После перерыва эпизод сняли с первого раза.

23 ноября компетентные органы нашей страны вновь всерьез озаботились проблемой мемуаров Никиты Сергеевича Хрущева. В тот день в американском журнале "Лайф" (чуть позже в английской "Тайме", французской "Франс суар", немецком "Штерне") начали печатать злополучные мемуары. Публикацию предварял краткий рассказ о том, что представляют эти воспоминания. Сообщалось, что рукописного текста нет, а есть лишь магнитофонные ленты, которые перевел и обработал некий 23-летний выпускник русского отделения Йельского университета Строуб Тальбот. За достоверность материала поручился английский журналист и писатель Эдвард Кренкшоу, автор биографии Хрущева.

Как только мемуары увидели свет, в западной печати тут же завязалась жаркая дискуссия на тему: подлинные ли это мемуары или ловко состряпанная фальшивка. На последнем твердо стояли прикормленные КГБ западные издания, которые вбрасывали в свет все новые и новые детали, свидетельствующие о недостоверности мемуаров. Мол, в мемуарах говорится, что Хрущев был избран кандидатом в члены Политбюро в 1936 году, а на самом деле это произошло двумя годами позже. Как Хрущев мог так проколоться? И тут же следовал вывод: значит, мемуары писал не он. В поддержку этой версии говорило и заявление самого Хрущева, которое несколькими днями ранее было опубликовано в ведущих советских газетах "Правда" и "Известия". Кстати, в последней 24 ноября была опубликована заметка "На кухне фальсификаторов" С. Новгородского. В ней автор заявлял, что мемуары — дело рук двух разведок сразу: английской, чьим агентом является Эдвард Кренкшоу (журналист даже приводит номер, под которым Кренкшоу числится в картотеке Интеллидженс сервис), и американской, чьим агентом является Строуб Тальбот. К счастью, читатель, мы-то знаем правду об этих мемуарах.

В это же время КГБ продолжал ломать голову над проблемой Солженицына. Того активно зазывали в Швецию на церемонию вручения Нобелевской премии (она должна была состояться в декабре), но Солженицын колебался. Между тем КГБ, вкупе с Генеральной прокуратурой Союза, выступил инициатором проекта Указа Президиума Верховного Совета СССР о "выдворении Солженицына из пределов СССР" и лишении его советского гражданства. В своей записке, направленной в ЦК КПСС, Андропов и Генпрокурор Роман Руденко объясняли необходимость выдворения писателя-диссидента из страны следующими причинами: "Проживание Солженицына в стране после вручения ему Нобелевской премии укрепит его позиции и позволит активнее пропагандировать свои взгляды… Выдворение Солженицына из Советского Союза лишит его этой позиции — позиции внутреннего эмигранта и всех преимуществ, связанных с этим… Сам же акт выдворения вызовет кратковременную антисоветскую кампанию за рубежом с участием некоторых органов коммунистической прессы… Взвесив все обстоятельства, считали бы целесообразным решить вопрос о выдворении Солженицына из пределов Советского государства".

Проект указа был подготовлен, оставалось дождаться главного — отъезда писателя в Швецию. Но тот с этим делом медлил, прекрасно понимая всю опасность этой поездки. В итоге никуда он не уехал, чем здорово поломал планы КГБ.

В эти же дни конца ноября в Ленинград приехал Олег Даль. Еще в мае он сделал официальное предложение руки и сердца Елизавете Апраксиной-Эйхенбаум и вот теперь приехал в город на Неве, чтобы скрепить эти отношения официальной печатью. В загс молодые отправились утром 27 ноября (с ними была и мать невесты). Там им выдали подобающие случаю свидетельства, причем Даль свое тут же "испортил", размашисто написав на нем: "Олег+Лиза=ЛЮБОВЬ". Говорят, регистраторы были крайне недовольны таким мальчишеским поступком врачующегося.

После регистрации все трое зашли в ближайшее кафе-мороженое и распили там на радостях бутылку шампанского. Никакой свадьбы — с белоснежной фатой, куклой-пупсиком на капоте "Волги", многочисленными гостями — не было и в помине. Что вполне объяснимо: для обоих это был уже не первый брак. Даль успел пережить два развода (с актрисами Ниной Дорошиной и Татьяной Лавровой), Елизавета — один (с кинорежиссером Леонидом Квинихидзе). После кафе они отправились домой. А на следующий день произошло неожиданное — Даль напился, причем, что называется, до чертиков. Его жена была в ужасе, поскольку никогда не видела его в таком состоянии. Нет, она знала, что он любит выпить, но чтобы до такого состояния!.. Короче, радость от происшедшего накануне была испорчена.

В этот же день в местечке Васильков под Киевом была убита находившаяся на учете в КГБ художница Алла Горская. Поскольку убийц так и не нашли, в народе упорно ходили слухи, что с несчастной расправились чекисты.

Тем временем в Армении проходили торжества по поводу 50-летия образования Армянской ССР. По этому случаю в республику съехались многие высокопоставленные лица, в том числе и генсек Леонид Брежнев. 29 ноября он в торжественной обстановке вручил республике орден Октябрьской Революции. Затем произошел весьма занятный эпизод, связанный с ответным подарком Брежневу. На сцену вышел пожилой армянин, который сообщил высокому гостю, что в годы войны он служил в той же 18-й армии, где Брежнев возглавлял политотдел. И в подтверждение своих слов армянин преподнес генсеку неожиданный подарок: листовку, датированную 42-м годом и написанную рукой самого Леонида Брежнева. В каком музее он ее раздобыл, неизвестно, однако этот подарок растрогал Брежнева до глубины души: он бросился обнимать своего фронтового товарища и разрыдался прямо на глазах у публики. Сцена, достойная передачи "От всей души", которая в те дни еще не была придумана (она появится только летом 72-го).