Известно, что марксисты отличаются от реформистов тем, что стоят за классовое принуждение в борьбе против эксплуататоров, оказывающих сопротивление трудовому народу. Как подчеркивал В. И. Ленин, без революционного насилия, направленного против прямых врагов рабочих и крестьян, невозможно сломить сопротивление эксплуататоров, невозможно защитить социализм, дело революции.
Однако классовое принуждение для марксистов никогда не было самоцелью.
Что же сделал с этим принципом Мао Цзэдун? Он превратил его в универсальный закон для решения любых вопросов — социальных, политических, экономических, педагогических. Он полагал, будто с помощью насилия можно решать не только задачи экспроприации, но даже чисто хозяйственные и культурные проблемы.
Отсюда выросла теория «скачка», которая не дает покоя маоистам. Отсюда Же выросла и теория «взрывов и потрясений», которым будто бы надо периодически подвергать общество, чтобы поддерживать гаснущий энтузиазм масс.
Бернард Шоу говорил: «Прогресс определяется тем, хватает ли у нас сил отказываться от жестоких средств, даже если они приближают великую цель». Конечно, это крайнее суждение фабианского социалиста, уповавшего единственно на пропаганду и просвещение в борьбе за достижение социальной справедливости. Но в приведенном суждении есть и некое рациональное зерно, которое заключается в том, что жестокие средства деформируют саму цель. В этом суть проблемы соотношения средств и цели: они должны быть адекватны. Не только цель предопределяет средства, но и средства предопределяют цель — в этом вся суть дела. Больше жестокости, чем это вызывается необходимостью, и вот уже благородная цель превращается в свою противоположность. Жестокость становится нормой политической жизни, затем нравственной нормой, затем одной из сторон образа жизни людей. Она пронизывает всю систему отношений — и не только в сфере власти, но и во всем обществе. И само оно приобретает новые черты, постепенно превращается в то, что Никколо Макиавелли назвал «развращенным обществом».
Кромвель говорил: «Тот человек идет дальше всех, кто не знает, куда он идет»2. Это удивительно подходит к Мао Цзэдуну — он не знал, куда идет страна. Поиск собственно китайского пути к социализму, который нашел свое отражение в политике «большого скачка», «народных коммун», «культурной революции», окончился полным провалом.
О том, чтобы вернуться на путь «ревизионистского социализма», воплощенного в опыте СССР и других стран социалистического содружества, Мао Цзэдун не мог и помыслить. Что же оставалось? Оставалось бунтовать, разрушать, заниматься политическими кампаниями, которые отвлекали бы партию и массы от признания очевидного факта: китайская «модель социализма» оказалась социальной утопией или откровенной демагогией.
Обратите внимание: Мао Цзэдун ничего не завещал своим преемникам, ничего, кроме продолжения кампании «культурной революции», которая нашла свое теоретическое выражение в лозунге «продолжение революции в условиях диктатуры пролетариата», целиком воспринятом его наследниками. Мы говорили, что Мао Цзэдун не позаботился о преемственности власти — не в персональном смысле — в этом не было необходимости, а в смысле установления работающего механизма преемственности — посредством выбора или отбора, или любого другого эффективного решения. Но он не оставил никакого «завещания» и по поводу социально-политической программы дальнейшего развития Китая. Все его высказывания, письма, реплики на протяжении последних лет были посвящены исключительно проблеме борьбы с «каппутистами», иными словами, проблеме власти. Он не обмолвился даже намеком о дальнейшей социально-политической программе.
Такую программу незадолго до смерти Мао Цзэдуна изложил Чжоу Эньлай в лозунге «четырех модернизаций», подхваченном впоследствии наследниками Мао — новыми руководителями Китая. Но остается совершенно неясным, каково было отношение Мао Цзэдуна к этому лозунгу. Ни в одном его произведении или высказывании, ни в одной цитате, приводимой новыми руководителями, нет и упоминания о линии «четырех модернизаций», хотя бесконечно и назойливо повторяются темы идеологической и политической борьбы во имя превращения Китая в могучую военную державу.
Вот и весь «конструктивный» багаж Мао Цзэдуна, который люди типа Роже Гароди, явно по соображениям антисоветизма, называют «китайской моделью социализма».
Еще раз подтвердилась та истина, что маоизм взял кое-что у марксизма относительно методов борьбы за социализм и не взял, по сути дела, ничего из самого социалистического идеала.
Многие буржуазные исследователи маоизма заняты поиском прямых аналогий нынешним китайским событиям в тех явлениях, которые имели место в этой стране столетия, а то и тысячелетия назад. Они ищут объяснение ожесточенной политической борьбы и неудачных реформ современного Китая в далеких, забытых и полузабытых традициях. И все чаще в их трудах звучит знакомый киплинговский мотив о том, что Восток остается Востоком. Они утверждают, что даже тогда, когда Восток воспринимает нечто у Запада, он перерабатывает это на свой лад таким образом, что полностью меняется природа воспринимаемого.
Мы не будем приводить здесь примеры западных исследований антикоммунистического толка, в которых ставится знак равенства между маоистской и марксистской философией. В таких работах вся ответственность за неудачи КПК возлагается на теорию марксизма, якобы непригодную в условиях Китая и других экономически слаборазвитых стран. Подобных работ все еще немало, хотя более типичными для буржуазной синологии становятся трактовки маоизма как преимущественно национального явления.
Единственно правильную и надежную платформу для анализа и критики маоизма дает пролетарский социалистический интернационализм.
История народа подобна широкой реке, которая течет то плавно, спокойно, величественно и размеренно, то бурно, раскованно, грозно, преодолевая преграды, размывая плотины, круша все на своем пути. Но даже вспененная и грозная, это все та же река, все тот же поток, который затем, войдя в новое русло, будет течь дальше и дальше.
Народы, в том числе и такие великие, как китайский, имеющий за своими плечами тысячелетия развития, знают и ровные, сравнительно спокойные периоды, и бурные, скачкообразные, насыщенные ожесточенной борьбой и коренными преобразованиями. Но при всем том нельзя забывать, что все это— история одного народа, не разделенная на куски, а непрерывная в своей прерывистости, единая в своих перепадах. И даже такой крутой перелом, как китайская революция, которая захватила все стороны социальной жизни страны, проникла во все уголки китайского общества, не мажет рассматриваться вне связи с предыдущей историей, с уровнем экономического, социального, политического развития, с традициями культуры и национальной психологии, с бытом, нравами, привычками многомиллионных масс.
Раньше многим казалось, что с 1949 года Китай стал таким или почти таким, как другие страны социализма: установил народную власть, проводит национализацию промышленности, индустриализацию, кооперирование деревни, провозглашает своей идеологией марксизм-ленинизм. А в каком соотношении находятся день сегодняшний и день вчерашний, какие процессы подспудно развиваются в тех же внешне привычных для нас формах — об этом думалось меньше.
Все это так. Но отсюда вовсе не следует, что правы те поверхностные наблюдатели, которые доказывают, что Китай возвращается на свой традиционно-националистический путь, стоящий в стороне от мировой цивилизации. Отсюда не следует, что можно проводить прямые аналогии между восточным способом производства, характерным для Китая на протяжении многих столетий, и его нынешней экономической структурой. Отсюда не следует, что можно ставить знак равенства между древней имперской властью и современным политическим строем страны. Отсюда не следует, что можно сводить маоизм к конфуцианству или другим философским течениям прошлого Китая, столь богатого разнообразием школ и направлений теоретической мысли. Словом, отсюда не следует, что можно закрыть глаза на противоборствующие тенденции, которые не могут не заявить о себе раньше или позже, заявить основательно, крупно, могуче. Кроме того, и само прошлое страны далеко не однозначно. Негативизм в отношении китайской цивилизации так же нетерпим, как пренебрежительное отношение со стороны азиатов к европейской или американской цивилизации.