– В смысле «она знала»?

– Просто знала, и всё. Так ястребы умеют парить в воздушном потоке, а кролики замирают от страха. Этому знанию нельзя научить. Она объяснила, что воспоминания ее матери передавались из сердца в матку и теперь неизгладимо отпечатались на стенках ее мозга.

– Да ладно тебе! – перебила я. – Говорит прям как моя сестра Гуань!

– И что?

– Она просто выдумывает на ходу теорию, которая соответствовала бы тому, во что она верит. В любом случае биологический инстинкт и эмоциональная память – не одно и то же. Может быть, Эльза читала или слышала об Освенциме раньше, а потом забыла. Знаешь, как люди смотрят старые фотографии или фильмы, а потом считают, что это были их собственные воспоминания. Или у них возникает дежавю – и это просто плохой синапс, передающий непосредственное сенсорное восприятие в долговременную память. Она внешне хоть похожа на полячку или еврейку? – Когда я это выпалила, у меня появилась опасная мысль. – А у тебя есть ее фото? – спросила я самым обыденным тоном.

Пока Саймон искал свой бумажник, я чувствовала, что сердце мчится, как гоночная машина, готовясь противостоять сопернице. Я боялась, что Эльза окажется писаной красавицей – нечто среднее между Ингрид Бергман, освещенной огнями взлетно-посадочной полосы аэропорта, и Лорен Бэколл, с угрюмым видом сидящей в прокуренном баре.

На фотографии, сделанной на улице, была изображена девушка в приглушенном свете сумерек. Вьющиеся волосы, обрамляющие угрюмое лицо. Длинный нос, по-детски маленький подбородок, выпяченная нижняя губа, будто ее подловили на полуслове, так что она походила на бульдога. Она стояла рядом с походной палаткой, подбоченясь, уперев ладони в толстые бедра. Ее обрезанные джинсы были слишком узкими, отчего в промежности собирались в резкие складки. На ней была футболка с надписью «Ставь власть под сомнение», выполненной кривыми буквами, обтягивающая внушительных размеров бюст. Я подумал про себя: «Ну почему? Она даже не сногсшибательная». Даже не симпатичная девулька с курносым носиком. Она совершенно пресная, как сосиска без горчицы. Я пыталась сдержать улыбку, но готова была станцевать польку от радости. Понятно, что сравнивать себя с Эльзой на фотографии поверхностно и неуместно. Но я несказанно обрадовалась, решив, что я и краше, и стройнее, и куда более стильная. Не нужно быть поклонником Шопена или Падеревского, чтобы понять, что Эльза происходила от славянских крестьян. Чем больше я смотрела, тем больше радовалась. Наконец-то демоны моей неуверенности не более опасны, чем ее коленные чашечки. Какого черта Саймон нашел в ней? Я старалась быть объективной, посмотреть на соперницу с мужской точки зрения. Она была спортивной, это да. Разумеется, производила впечатление умной, но в пугающей, неприятной манере. Грудь у нее куда больше моей, и здесь очко могло быть в ее пользу, если Саймон настолько туп, чтобы вожделеть эти арбузы, которые когда-нибудь отвиснут под силой тяжести до пупа. Можно сказать, что глаза у нее были интересные, раскосые, кошачьи. Хотя, если присмотреться, они казались тревожными, а под ними были заметны темные круги. Эльза смотрела прямо в камеру, и ее взгляд был одновременно проницательным и пустым. Выражение лица говорило о том, что она познала тайны прошлого и будущего, и эти тайны были печальны.

Я пришла к выводу, что Саймон просто спутал преданность с любовью. Он ведь знал Эльзу с самого детства. В определенной степени это вызывало восхищение. Я сунула ему фотографию, стараясь не выглядеть самодовольной.

– Она кажется ужасно серьезной. Унаследовала это от польских евреев?

Саймон изучил фото.

– Она может быть забавной, когда хочет. Может пародировать кого угодно – жесты, речь, акцент. Она веселая. Может быть. Иногда. Но, – он сделал паузу, подбирая слова, – но ты права. Эльза много размышляет о том, как сделать мир лучше, почему так и как должно быть, – пока не впадает в ступор. Она всегда была такой, угрюмой, серьезной, можно даже сказать подавленной. Я не знаю, откуда это в ней. А порой может быть… безалаберной, что ли… – Саймон замолчал, казалось обеспокоенный, словно бы Эльза предстала перед ним в новом свете и он увидел, что черты ее не слишком привлекательны.

Я копила эти наблюдения как оружие, чтобы использовать в будущем.

В отличие от Эльзы я стану настоящей оптимисткой. Я предприму решительные действия. В отличие от мрачной соперницы буду жизнерадостной. А Саймона буду не критиковать, а восхищаться его проницательностью. Я бы даже заняла активную политическую позицию. Я буду постоянно хохотать, демонстрируя Саймону, что общение с родственной душой – не всегда грусть и мрак. Я была полна решимости вырвать ее из сердца Саймона. Увидев фотографию Эльзы, я решила, что ее легко будет оттеснить. Эх, дурочка, не знала я, что придется спасать Саймона из когтей призрака. Но в тот день я была так счастлива, что даже приняла приглашение Гуань прийти на ужин. Я принесла свое белье постирать и из вежливости сделала вид, что прислушалась к ее совету.

Либби-а, дай я сама сделаю. Ты же не умеешь пользовать мою стиральную машину. Мыла чуток, не слишком горячая вода, и всегда выворачивай карманы. Либби-а, ай-я, почему у тебя столько черной одежды? Тебе надо носить яркие оттенки. Цветочки, горошек, лиловый тебе отлично подойдут. Белый мне не нравится. Не из-за суеверий. Некоторые думают, что белый означает смерть[31]. Не так! В мире инь очень-очень много таких цветов, какие ты и не знаешь, потому что их обычными глазами не увидеть. Ты должна использовать свои секретные чувства, обострять их, когда ты полна настоящих эмоций и воспоминаний, грустных и радостных. Иногда грусть и радость проистекают из одного источника, ты знала? В любом случае белый мне не нравится, он легко пачкается и трудно отстирать. Непрактично. Я это знаю, потому что в прошлой жизни я много стирала. Это был способ оплатить свою комнату в доме Торговца-призрака.

В первый день каждой недели мне приходилось стирать. Во второй день я гладила то, что настирала. В третий чистила обувь и штопала одежду. В четвертый подметала двор и все проходы. В пятый мыла полы и протирала от пыли мебель в Доме Господнем. Шестой день был посвящен важным делам. Мне больше всего нравился шестой день. Вместе с мисс Баннер мы ходили по деревне, раздавая брошюры под названием «Благая весть». Несмотря на то что в газете были английские слова, переведенные на китайский язык, я не могла их прочитать. Поскольку я не умела читать, то не могла научить мисс Баннер. И в бедных кварталах тоже никто не умел читать, но люди охотно брали эти брошюры. Они набивали ими зимнюю одежду. Накрывали тарелки с рисом, чтобы защитить от мух. Заклеивали ими трещины в стенах. Каждые несколько месяцев приплывала лодка из Кантона и привозила новые коробки с брошюрами. Каждую неделю в шестой день мы были заняты раздачей брошюр и не знали, что эти брошюры принесут много проблем.

Мы возвращались в дом Торговца-призрака, довольные и с пустыми руками, и Лао Лу устраивал для нас небольшое представление. Он взбирался на крышу и быстро шел по краю, а мы ахали и кричали: «Не упадите!» Потом он поворачивался, брал кирпич и клал его себе на голову, ставил на кирпич чашку, сверху миску, тарелку и еще кучу всяких предметов разного размера и веса. Он снова ходил по самому краю, а мы кричали и смеялись. Я думаю, Лао Лу всегда пытался оправиться после того случая, когда он рухнул в воду с мисс Баннер и ее сундуком.

Седьмой день, разумеется, предназначался для похода в Дом Бога, затем во второй половине можно было отдохнуть, поболтать во дворе, понаблюдать за закатом, звездами или грозой. Иногда я срывала листья с куста, который рос во дворе. Лао Лу всегда поправлял меня: «Это не куст. Это священное дерево. Смотри». Он стоял, раскинув руки, как призрак, идущий в ночи, утверждая, что дух природы теперь перетекает из ветвей куста в него.

«Вы едите листья, обретаете мир, гармонию, и плевать вам на остальных».