— Скажи моему коню «тпру», а то у меня губы замерзли! — попытался шутить Савушкин. — Здорово, жинка! Не ожидала?

— Что случилось, Хрисанф? — встревоженным голосом спросила Марья.

— Случилось — это ты угадала! Черт с ведьмою повенчался!.. Иди ставь бутылку — до селезенки промерз.

— Собачонок какой-то чужой… А наш-то красавец где? — Марья не уходила.

— Лось его насмерть копытом засек… Да иди, говорю! Простынешь. Я сейчас, только вот обихожу Солового…

Бывало, приезжая с охоты, он сам ее звал во двор, если она была в избе, да еще поторапливал: поспешай, мол, давай, то убери туда-то, другое поставь или положи там-то. А тут ни о чем не просил, ничего не приказывал, значит, сердит и приехал с пустыми руками: вон в санях только мешок небольшой, с мясом или мороженой рыбой. А так больше и нет ничего… Что лось порешил, в этом сомнения не было. А чужую собаку он взял где-то на стороне — тоже ясно. Однако пошто он оставил тайгу, когда самое время охоты, самый жаркий промысел начинается? Марья пока ничего не могла понять.

Минут через двадцать вошел хозяин, плотно одетый, студеный, с натужно-красным сердитым лицом. На столе уже было наставлено все, что оказалось на тот час готовое: капуста тушеная с луком и салом, сало свиное соленое, хлеб, маринованные огурцы, клюква, брусника в чашках. И среди всей этой снеди возвышалась бутылка пшеничной. Зная обычай мужа, Марья всегда держала про запас водку. Она сама откупорила ее и налила ему полный граненый стакан: с мороза и по приезде хозяин всегда выпивал этой мерой.

Сев к столу и покосившись на стоящую позади стула Марью, Хрисанф Мефодьевич бросил полусердито:

— А что сама-то со стороны вороной глядишь?

— Уже почаевничала, — отозвалась вполголоса Марья.

— Нет, ты налей себе, а то горько будет рассказ мой выслушивать.

Стакан он осушил залпом, не крякнув и не поморщившись. Подождал, потянулся за огурцом, взял не вилкой, а пальцами — целый, ядреный и схрумкал его молчком. Молчала, наблюдая за ним, и жена.

— Ты Мотьку Ожогина давно встречала? — Хрисанф Мефодьевич не повернулся к Марье, не заглянул ей в лицо.

— Вот удивил муженек! — фыркнула — Марья. — Мне только за ним и доглядывать, больше-то не за кем. По двадцать ведер воды каждодневно из колодца вытаскиваю, так он подсоблять приходит — Мотя-то твой!

— Я тебя ясно спрашиваю: не встречала тут его, в Кудрине, допустим, вчера, позавчера, третеводни? — надавил голосом Савушкин. Уши у него покраснели, что было явным признаком озлобления.

— Да что ты нынче такой? — удивилась Марья, подергивая губами. — Спросил бы о ком другом…

— О чем спрашиваю, о том и отвечай! — Хрисанф Мефодьевич пристукнул ладонью по столу, чашки, тарелки вздрогнули.

Марья не оробела: привычка к крутости мужа (она считала, что он ее на себя напускает иногда для блажи) была у нее давно выработана. Но сказала с покорностью:

— Не попадался мне на глаза Мотька давным уж давно.

— Так бы сразу и сказывала, — смягчился хозяин. — Тут дело такое, Марья Ивановна… Обворовали меня. Все, что надобывал с начала охоты, стырили… На Мотьку Ожогина думаю. Хотя, известно, не пойманный — не вор.

— Напасти какие-то на тебя нынче. — Только теперь Марья присела к столу, пригубила глоток сухого вина, за которым сходила в холодильник на кухню. — И собака погибла… Не пошутил?

— Шутковать не пристало… В Скит к староверам ходил, купил вон того Пегого за недорого. Спасибо добрым людям — выручили. Путёвая нет собака — не знаю пока. Но все не пустые руки. А участковый тут?

— На месте. Порядок наводит.

— Пусть наводит побольше шороху… На некоторых дельцов! — Хрисанф Мефодьевич вспомнил Петровина, его подвижность, ухватку, ясный прицелистый взгляд (говорили, что у Владимира Петровина глаза истинно милицейские) и похвалил: — Молодец парень! Завтра рано пойду к нему, обскажу, обрисую. Может, выведает, какая зараза в моем зимовье шмон наводила. Должен, обязан выведать!

— Этот, конечно, не Вахлаков Аркаша. — Марья дернула подбородком. — Тот только мог из себя пыжиться.

У Хрисанфа Мефодьевича была большая надежда на участкового Петровина: лейтенант милиции внушал ему уважение и человеческое доверие. Савушкин называл его «башковитым, пытливым малым» и вполне справедливо считал, что такие именно и должны служить «во внутренних органах», а не какие-нибудь там «тюхи-пантюхи», вроде Вахлакова. Одно недоразумение, а не милицейский работник был тут до этого…

Аркаша Вахлаков — человек дробный, узкоплечий, низенький, как подросток. Главными чертами у него были такие пристрастия: строжиться, выпячивать грудь и ячиться. А умом пораскинуть, мозгами — на это его не хватало. Ни такта у Аркаши, ни подхода к людям. А солидным так ему быть хотелось! Носил даже в пасмурный день очки темно-зеленые, а когда шел — раскачивался вправо и влево, чтобы, значит, придать плечам широкость. Короткие руки с короткими пальцами дали насмешникам повод называть его Куцепалым. Парни и мужички помоложе задирали его, вызывали бороться на зеленом лужку, а он, Аркаша, на это отвечал с важным видом, что знает такие приемы, от которых никому не поздоровится. А когда Аркаша решался все же явить свою ловкость, его же пятки сверкали в воздухе, и форменная куртка зеленела потом на спине от травы. Не известно, сколько бы он тут продержался, если бы однажды не дернуло Аркашу под действием винных паров бороться с Чуркиным на руках. Напрягался Вахлаков до красноты лица, а Чуркин поставил руку, и она у него — как железная. А старшину подзадоривают, подхваливают. И вдруг он сморщился и пронзительно вскрикнул. Оказалось — ключица лопнула. Быстро Аркашу на вертолет и в больницу. В Кудрино он возвратился через месяц лишь за вещами. Хрисанф Мефодьевич слышал, что Аркаша устроился в городе, в аэропорту, досматривать вещи у пассажиров. Ну, это ему по силам. Пусть служит, ума-опыта набирается…

Петровин — дело другое. Для всех кудринцев, рогачевцев и жителей других близлежащих сел он был воплощение справедливости, настоящим блюстителем правопорядка. Лет пять, как он отслужил в армии, и столько же — на этом посту. С его приходом в милицию в самом Кудрине и окрест стало чище, спокойнее, у магазинов любители спиртного перестали распивать «из горла» и вообще, боясь наскочить на штраф, а то и попасть прямым ходом в парамоновский медвытрезвитель. По улицам стали ходить дружинники в красных повязках в поздние часы суток. Петровин провернул, что называется, эту работу вместе с Румянцевым. И сам директор совхоза, и многие специалисты из его хозяйства встали в дружину первыми. Жителям такие меры нравились, потому что, с приездом сюда массы новых людей, не всегда бывало спокойно. В Петровине хватало настойчивости, упорства и той доли смелости, без которой в милиции делать нечего. Догоняя однажды преступника на своем мотоцикле по скользкой, раскисшей дороге весной, лейтенант милиции сверзился с яра в студеный Чузик. Подвели не только дорога и грязь, но и мост, сляпанный кое-как дорожным мастером Утюжным. Полет на мотоцикле с яра прибавил к доброй славе участкового еще один золотник, однако и нанес молодому человеку сильные травмы: теперь лицо двадцатипятилетнего парня покрыли глубокие шрамы, они были на лбу и щеках, что, впрочем, придало ему только мужества. Ушибов и ссадин Петровин не избежал, но руки и ноги чудом остались целы, за что уже можно было благодарить судьбу. Попутный транспорт, нагнавший его, доставил лейтенанта в больницу.

— Ты у нас участковый рисковый, — складно сказал директор совхоза Румянцев, посетив его вскоре в больнице. — Почти каскадер!

— Хоть ты-то бы уж не смеялся надо мной, Николай Савельевич! — говорил перебинтованный Владимир Петровин. — А этот Утюжный… Ну, попадется он мне!..

— На том мосту сделали перила, — улыбнулся Румянцев.

— После того, как я чуть не сломал себе шею?

— И браконьера поймал, который от тебя убегал.

— Так не догнал я его из-за этого!

— Другие поймали.

— Давно?