Лаптев. А они — как? Нравятся?

Пропотей. Что скажешь? Конечно, может, и господам стыдно стало. Однако они свои сапоги на мои лапти не променяют.

Лаптев. Это — едва ли! Ну, а какое у тебя дело нам?

Донат. Дело у него есть. Ну-ка прочитай…

Пропотей (встал, согнулся, достаёт бумагу из-за онучи, развернул, читает нараспев и не глядя на бумажку).

Это — вроде как запевка будет, а дальше — другой распев. (Откашлялся, понизил голос, гудит.)

Лаптев. Ну — будет!

Пропотей. Тут ещё много.

Лаптев. За эту песенку тебе рабочие голову оторвут.

Пропотей. Об этом я и беспокоюсь… Вы-то как? От вас что мне будет?

Лаптев. Посмотрим. Это зависит от тебя.

Пропотей. Да ведь я — что же?

Лаптев. Дай-ка бумажку-то. (Взял. Донату.)Тятин — был?

Донат. Он здесь.

Ксения (идёт). Ба-атюшки! Кто это, ой! Пропотей! Да… как же это ты посмел? Яков, побойся бога! Донат — что же это?

Лаптев. Не кричите, мамаша. В чём дело?

Ксения. Да что вы таскаете в дом разных… эдаких? Каждый день кто-нибудь торчит! И — неизвестно кто, и неведомо — зачем? Как в трактир идут! Ведь он, Пропотей, отца крёстного твоего уморил… забыл ты?

Пропотей (ворчит). Уморил… Я многих купцов стращал — не умирали.

Ксения. И — не ворчи, не смей… Врёшь всё, обманщик, врёшь. (Грозит пальцем.)

Пропотей. А кто врать учил? Сестра твоя учила.

Донат. Чего делать, Яша?

Лаптев. Иди в кухню… нет, лучше ко Глафире! Я сейчас приду с Тятиным.

(Донат и Пропотей ушли.)

Ксения. Поп всенощну — бегом служил, видно, в карты играть торопился. Пришла домой — дома песни рычат. Ох, Яков, строго спросит с тебя господь!

Лаптев. Вот что, мамаша…

Ксения. И не хочу тебя слушать! И не мамаша я тебе. Александру ты с Тятиным совсем разбойницей сделал.

Лаптев. Тятин — он может разбойников воспитывать! Это — любимое его дело.

Ксения. То-то вот!

Лаптев. Хотя Шура и до Тятина была озорная девица. Вот что, вы — добрая душа…

Ксения. Глупая, оттого и добрая. Умные-то — вон они как, Звонцовы-то…

Лаптев. Обещали вы отдать мне ружья отцовы и одежонку его…

Ксения. Да — возьми! Возьми, покуда Варвара не продала. Она всё продаёт, всё…

Лаптев. Вы всё это Глафире сдайте — ладно? Звонцовы-то где?

Ксения. У Бетлингов. Варвара-то в Москве думает жить. Бетлинг с любовницей туда едут, ну и она…

Лаптев. Та-ак! Ну, я — иду…

Ксения. Погоди, посиди со мной. Сестрица-то моя — слышал? С архереем поссорилась. Говорят — выгнал он её, ногами топал…

Лаптев. Топал? Ногами? А-яй-яй! Из-за чего же это?

Ксения. Уж — не знаю.

Лаптев. Страшные дела! До свиданья…

Ксения. Да погоди!.. Убежал. (Оглядывается.)Людей- много, а я — одна. Будто — кошка, а не человек.

(Глафира вошла, сердито схватила самовар.)

Ксения. Вот как ты… всё — с треском, с громом! Не подогревай, не хочу я чаю-то. Поела бы я чего-нибудь… необыкновенного. Да погоди, куда ты? Рассольника бы с потрохами, с огурчиками солёными. А потрохов — нет! И — ничего нет! (Глафира моет чашки.)Денег много, а пищу всю солдатам скормили. Как будем жить? Умереть бы мне, а умирать не хочется. Ты что молчишь?

Глафира. А что я скажу? Мало я понимаю для того, чтобы вслух говорить.

Ксения. И я — ничего не могу понять. Я и думать-то ни о чём не умею, кроме домашнего. Ты-то врёшь, что не понимаешь. Ты — умная, за это тебя и любил покойник Егор.

Глафира. Опять вы про это…

Ксения (вдумчиво). Да-а… Про это. Вот — была ты любовницей мужа моего, а у меня против тебя — нет сердца.

Глафира (страстно). Разломать, раздробить на мелкие части надо всё, что есть, чтобы ахнули, завыли бы все, кто жизни не знает, и все жулики, мучители, бессовестные подлецы… гадость земная!

Ксения (испуганно). Ой, да что ты? Что ты озверела? Слова тебе сказать нельзя…

Глафира. Да не на вас я, не на вас! Вы — что? Вы — безобидная. Из вас тоже душу вытравили. Разве вы по-человечески жили?

Ксения. Ну, уж извини! Жила — как все люди…

Глафира. Не о том я говорю! Вот Таисья… До чего обозлили девчонку! Изувечили… На всю жизнь…

Ксения. Кто это по-человечески-то живёт? Звонцовы, что ли? Они только об одном думают, как бы тебя из дома выгнать, да как бы Шурке навредить, да к настоящим господам присосаться…

Глафира. Эх… всё — не то, не о том! (Схватив самовар, ушла.)

Ксения (оглядываясь). Обозлилась как!.. Всё не на своём месте. Как перед праздником — уборка. (Встала, идёт к себе.)Или на другую квартиру переезжать собрались.

(Донат и Рябинин, человек лет за 40, лысоватый, был кудрявым. Говорит не торопясь, с юмором. Всегда или курит, или свёртывает «козью ножку», или же держит в руках какую-нибудь вещь, играя ею.)

Ксения. Господи, — опять, Донат, привёл ты какого-то…

Рябинин. Здравствуйте, хозяйка! Я — водопроводчик.

Ксения. Днём приходил бы…

Донат. Некогда было ему днём-то.

Рябинин. Я только взгляну — в чём дело, а работать завтра буду.

Ксения (уходя). В воскресенье-то? Неверы! Безбожники!

Рябинин. Сердитая! Значит — решили: часов в шесть утра посылай наших солдат, они заберут муку и отвезут половину — себе, половину — на фабрику, прямо в казарму. Бабы сразу увидят, что большевики не только обещают, а и дают. Ясно, леший?

Донат. Понял. Тебя, слышно, прогнали сегодня с митинга-то?

Рябинин. Был такой случай. Силён эсер в нашем городе!

Донат. Изобьют тебя когда-нибудь.

Рябинин. Это — не исключается.

Донат. Помириться-то с ними — нельзя?

Рябинин. Никак. Вот вышибем из совета, ну, тогда, может быть, они сами захотят мириться.

Донат. Трудно мне понять ваши дела.

Рябинин. Вижу. Тебе, малютка, следовало бы эсером быть, ошибочно ты с нами.

Донат (сердито). Моя ошибка — не твоё дело.

Рябинин. Не моё? Мм… Ну, ладно. Что же — чайку-то?

Донат. Сейчас.

Рябинин. И — поесть! Аппетит у меня — очень хороший, а поесть — нечего.

(Донат в двери столкнулся с Шурой, она остановилась, улыбаясь смотрит на Рябинина.)

Донат. Это товарищ Пётр…

Шура. Я — знаю. Здравствуйте!

Рябинин. А я — слышал про вас. Вот вы… какая…

Шура. Рыжая?

(Калмыкова — скромно одета, лет 30–35.)

Рябинин (отвернулся от Шуры). Я тебя, Галочка, целый день ищу…