Через некоторое время он сел все там же, на полу, и стал быстро ощупывать руками лицо. «Я не могу жениться на ней! — решил он наконец. — Вероятно, долгожданный "смысл" в этом и состоит». С трудом перевернувшись на живот, Туан пополз, потом поднялся на колени и в конце концов, ухватившись за край стула, встал. Сел на диван. Ему понадобилось довольно много времени на то, чтобы отдышаться. Потом он с удивлением обнаружил, что был бы не прочь поесть и попить, но это было невозможно. Может быть, лечь в постель? Тоже невозможно. Который теперь час? А какое это имеет значение! Часы где-то соскользнули у него с руки. Кажется, было уже довольно темно. Ему удалось встать и, держась за стену, добрести до выключателя. Потом он вернулся к дивану и снова сел. Дышал он теперь ровнее. Интересно, сможет ли он есть и пить? Он пошел на кухню, сел за стол. Перед ним стояли открытая бутылка вина и бокал. Почему они здесь? Ах да, конечно! Он выпил немного вина и много воды, пошел в комнату, нашел там часы — они лежали на диване. Одиннадцать часов. А сколько же было, когда он отправил ее домой?
Может, она почувствовала приближение его ужаса и в страхе убежала? Нет, он вел себя разумно и нежно, когда отсылал ее, и она все поняла. Впрочем, могла ли она действительно понять? Нет, этого быть не может, она тихо удалилась, просто чтобы не мешать ему.
Туан встал, прошел в спальню, взглянул на кровать. Неужели они были с ней здесь, посреди этого хаоса? Ах, если бы он мог привести свои мысли в порядок! Он снова вернулся на кухню, сел и выпил еще немного вина, однако есть не мог. «Чем же закончатся эта борьба и это смятение? — подумал он. — А вот чем: я не могу жениться на нееврейке. Отец женился, а я не могу. Почему? Я знаю почему, но сейчас не могу думать об этом и никому не в состоянии ничего объяснить. В сущности, я вообще ни на ком не могу жениться. Я обречен нести, не деля ни с кем, неизбывное горе моего отца, деда, бабушки, вечное горе. О мой Бог, мой Бог!..»
В дверь позвонили. Туан подумал, что это Розалинда. Как ужасно. Прошел в гостиную, остановился, дрожа. Звонок зазвенел снова. «Это она, — думал Туан, — я не должен приближаться к двери». Звонок прозвучал в третий раз. Туан открыл. Вошел Джексон.
Глава 9
«Дорогой мой Бенет! Умоляю, простите меня! Вы ведь простите, правда? Вы должны! В сущности, я никогда не хотела становиться женой Эдварда, он всегда был чрезвычайно сдержан и испытывал неловкость в общении со мной. Порой казалось, что он вообще все это делает только ради Вас! Я любила Эдварда, но скорее как брата, нет, даже не так, наверное, я жалела его, а возможно, все дело было в Хэттинге! Так или иначе, в обстановке английской деревни я никогда не чувствовала себя на своем месте! Все, что происходило со мной там, постепенно становилось менее и менее реальным. Повторяю снова и снова: мне очень неловко, я готова пасть ниц перед Вами (это выражение Кантора), мне действительно страшно стыдно за то, что я причинила всем столько огорчений, слава богу, длилось это не слишком долго.
Не знаю, известно ли об этом Вам, но в конечном итоге всем нам помог разобраться в наших отношениях Джексон. Я сбежала от Эдварда таким ужасным образом, поскольку вдруг отчетливо поняла, что не хочу выходить за него замуж, а хочу быть женой Кантора. Там, в Австралии, мы стали с ним близки, и, вы знаете, только то, что было с ним, оказалось для меня настоящим, а Эдвард был лишь фантазией. Потом Кантор внезапно появился накануне моей свадьбы и был так великодушен! Это он доставил послание в Пенн (вы знаете какое) — как верный пес, отнес его в зубах и сунул под дверь в тот вечер. Настоящее романтическое избавление!
Вслед за этим, правда, пришло смятение, я почувствовала себя почти преступницей, мне нужно было все обдумать, и мы расстались с Кантором. Я хотела поговорить с Роз и Туаном, а потом пришел Джексон, отвел меня обратно к Кантору. Мы с Кантором бросились друг к другу, и для нас наступил рай! Джексон свершил чудо, Кантор теперь называет его не иначе как братом!
Очень скоро мы поженимся, у нас будет восхитительная свадьба, мы купили чудесный дом в Сиднее, часто бываем у брата Кантора на его гигантской овцеводческой ферме и сами собираемся купить домик в буше! Любим кататься верхом. Брат Кантора и его жена — ангелы, у брата не только ферма, но и очень крупный бизнес, Кантор ему помогает (и я, возможно, буду у него секретарем!). Как Вы знаете, они наполовину норвежцы (впрочем, откуда Вам знать!), и Кантор хочет, чтобы мы купили дом также в Норвегии, тогда Вам будет легче навещать нас, ну и мы тоже, разумеется, будем приезжать в Англию. Я написала Роз, но не получила ответа — не сомневаюсь, дело в том, что я не сообщила ей своего адреса! Теперь я послала ей еще одно письмо, уже с обратным адресом, Вы тоже будете знать его — он написан вверху страницы.
Между прочим, мама пришла в большое возбуждение и, вероятно, уже едет к нам! О дражайший Бенет, в течение многих лет Вы были так добры ко мне — простите мои прегрешения!
С огромной, огромной любовью.
Преданная вам Мэриан».
Сидя в гостиной Пенндина, Бенет дважды перечел письмо и ощутил себя глубоко несчастным. Это чувство было в высшей степени эгоистично. Он искренне верил — разве нет? — что Мэриан будет счастлива, даже очень счастлива со своим норвежским австралийцем. «Будем приезжать в Англию» — ой ли! Они купят дом в Норвегии. Наверное, он и сможет туда приезжать, бывая в Европе по делам. Конечно же, Бенет радовался за Мэриан, к которой столько лет относился как к горячо любимой дочери, но поразительно: стоило ему вмешаться в ее жизнь, и она стряхнула его, как норовистая лошадка, освободилась от его опеки. Не случайно она с детства любила лошадей!
Кроме всего прочего, его душевный покой нарушал, причиняя глубокие страдания, Джексон. Вероятно, Бенету следовало утешаться тем, что Джексон не имел права совать нос в чужие дела и что, вполне вероятно, своим вмешательством спровоцировал много серьезных ошибок. Будучи слугой, он не должен был покидать свой пост, бегать повсюду, улаживая чужие запутанные любовные отношения и тем самым неизбежно ввергая себя в пучину наглой лжи! Кто бы мог подумать, что Розалинда, Мэриан и даже честнейший Туан обманывали Бенета! И почему Джексон не пришел прямо к нему, когда увидел Мэриан у Туана? Неужели они смеялись, дурача всех, дурача его, Бенета? Неудивительно, что Джексон не смеет теперь показаться ему на глаза. Он предпочел исчезнуть, возможно, покинул Англию, нанялся в дворецкие к Кантору или просто растворился в суете Лондона, тщательно избегая мест, где можно пересечься с Бенетом и его друзьями! Тем не менее Бенет отдавал себе отчет в том, что «потерял лицо», и это особенно больно ранило его — они никогда не заговаривали теперь при нем о Джексоне! Оуэн — тот вообще откровенно издевался над Бенетом. А вдруг он прав? Не исключено, что Джексон покончил с собой от обиды и горя. Не исключено, но Бенету в это не верилось.
«Теперь он меня ненавидит, — думал он о Джексоне. — Зачем, ну зачем я написал то проклятое письмо?! Все обращаются со мной вежливо, но с какой-то неловкостью, даже с жалостью. Раньше, бывало, они спрашивали: "А где Джексон?" Теперь старательно избегают этого вопроса, а возможно, и меня самого». Но даже не это терзало Бенета больше всего, а то, что он чувствовал, будто равнодушно застрелил прекрасную, единственную в своем роде птицу или роковым образом смертельно ранил доброе преданное животное. Или так: бездумно упустил свой шанс и легкомысленно, по собственной вине потерял любовь бесценного друга.
Было утро, вовсю светило солнце; Бенет перешел из гостиной в кабинет. Неоконченная рукопись о Хайдеггере лежала заброшенная, исписанные от руки листы рассыпались по столу. Складывая их и попутно рассеянно просматривая, он подумал, что это своего рода возмездие: «Я и впрямь вторгся туда, куда и ангелы боятся заглядывать!» Он сел, прочел полстраницы. Чушь, просто несусветная чушь! Вздохнул и наугад открыл книгу стихов Гёльдерлина, которая неизменно сопровождала его в путешествии по Хайдеггеру. «Wo aber Gefahr ist, wächst das Rettende auch» — «Там, где опасность, там и спасение». Бенет быстро закрыл книгу. «Это не для меня», — подумал он и вспомнил слова Хайдеггера, сказанные на склоне лет: «Nur ein Gott kann uns retten» — «Только Бог может нас спасти». Он тоже был в отчаянии, когда пришел к этому заключению. Бенет встал и пошел в библиотеку. «Кто же будет рядом со мной в предстоящие годы?» — спросил себя он и почувствовал незримое присутствие дядюшки Тима. Ему живо представилась картина: Тим открывает дверь Тары, через его плечо Бенет видит Джексона — впервые видит при свете дня. Дядюшка Тим сразу все понял. «Но что именно он понял и о чем так горько сокрушаюсь я?» Бенет вспомнил, как они с Джексоном вместе плакали, когда умирал Тим. Теперь, тоже чуть не плача, Бенет бродил по библиотеке, ласково поглаживая корешки книг.